‘Sunday. Warmth. Filling the curtain chintz’ / «Воскресенье. Тепло. Кисея занавески полна»

Nina & Lev Loseff, Bolya "Asya" Genkina (Loseff's mother), Mozhaiskaya St., Leningrad, 1963 (ph: I.V. Meizerov)
Нина и Лев Лосев, Боля «Ася» Генкина (мать Лосева), Можайская ул., Ленинград, 1963 (фото: И.В. Мейзерова)

‘Sunday. Warmth. Filling the curtain chintz’

Sunday. Warmth. Filling the curtain chintz
are a moving man’s seemly and curt commands
and the soft clunk of bread trays, i.e. what silence is.
My wife’s asleep. Dreaming of trees and garden beds.

Endless is the start of being drawn into this play
of leaves, scent of bread, chintz curtains,
of sun, of the blue morning when I will die,
of Sunday resurrection.

(Translation © G.S. Smith)

«Воскресенье. Тепло. Кисея занавески полна»

Воскресенье. Тепло. Кисея занавески полна
восклицаньями грузчика, кои благопристойны и кратки,
мягким стуком хлебных лотков, т.е. тем, что и есть тишина.
Спит жена. Ей деревья снятся и грядки.

Бесконечно начало вовлечения в эту игру
листьев, запаха хлеба, занавески кисейной,
солнца, синего утра, когда я умру,
воскресенья.

A Lecture / Лекция

Gerry Smith, Lev Loseff, Barry Scherr, The Russian Department, Dartmouth College, Summer 2008

photograph by Catherine Ciepiela

A Lecture*

Karenina is not to blame.

It’s James Watt and his kettle game;

causality; the pointsman; Count Tolstoi;

the patriarchal order—that’s the boy.

That old bloke speaking French but peasant-garbed?

Her husband? Or that oyster at the English Club?

The unseeing locomotive? Poor Frou-Frou?

Neurosis, then? It’s none of the above.

A guardsman’s gob was all it took;

little Serezha’s mater, you forsook

the sacred dues that motherhood must pay.

Your silk turned scarlet, and that’s why.

Old I’ll Repay willed, all the same,

to drive that overdriven dame

not up to heaven, but down to hell.

(Watt’s pot’s to blame, of course, as well.)

 * From Russian 36: ‘Tolstoi and the Problem of Death’

(Translation © G.S. Smith)

Лекция*

Каренина не виновата!

Виновен чайник Джеймса Ватта,

причинность, стрелочник, Толстой,

патриархальный строй.

Франкоязычный дед в тулупе?

Муж? Устрица в Английском клубе?

Незрячий паровоз? Фру-Фру?

Невроз? Нет, вру.

Ведь ради офицерской рожи

сама забыла мать Сережи

священный материнский долг,

и обагрился шелк.

На то, знать, воля Азвоздама,

что перееханная дама

отправилась не в рай, но в ад.

(Но чайник тоже виноват.)

* Из курса Russian 36: ‛Tolstoi and the Problem of Death’.

Lev Loseff, Polina Barskova, Barry Scherr, The Russian Department, Dartmouth College, Summer 2008

photograph by Catherine Ciepiela

Sapgir / Сапгир

G. Sapgir 'Animals Exercising,' Moscow, 1970

Sapgir

Now what’s all this? I dreamed I saw Sapgir – a

reception – was it? – in an opulent hall.

So I approach. ‘We used to know each other’,

I say. He didn’t remember me at all.

All round about him clouds were billowing,

with slantwise sliding down of golden rays.

I see – it’s paradise! For that hail-fellow

poet, who always emptied glass and plate.

In suit and tie, he pays me no attention –

he’s checking if his vodka’s running out.

Making no sound, his lips pronounce ‘Hosanna!’

as he floats motionless inside his cloud.

Genrikh Sapgir (1928-99), Moscow poet and writer for children: read more here

(Translation © 2012 G.S. Smith)

Сапгир

С чего бы вдруг? Приснился мне Сапгир,

как будто на приеме в пышном зале.

Я подхожу. «А мы друг друга знали, –

я говорю. Но он меня забыл.

Вокруг него клубятся облака

и – наискось – златых лучей обвалы.

Да это рай! Да, рай для добряка-

поэта, объедалы-обпивалы.

В костюме, в галстуке, на на меня глядит –

на водочку на донышке стакана.

И так беззвучно говорит: Осанна!

И неподвижно в облаке летит.

The Flat / Квартира

Stockholm, 1987 (Photo: Bengt Jangfeldt)

The Flat

I dreamed of a flat looking out on the palace, on the Neva,
on that golden needle a junkie might see in his dreams.
At first I dreamed I was living there, in that flat.
But then I dreamed that this place was beyond my means.


I dreamed (getting riled) that in this place there would live
thieving bureaucrats, lickspittle courtiers, criminal scum,
or pop-music trash. I dreamed it was time to leave.
But then I dreamed that a dream may well be redone.


And then in this dream I went to the window once more,
and beneath me saw clouds, and golden domes and spires,
and then in this dream I dreamed I would fall asleep here,
being so high up, with the lift still not authorised.


(Translation © G.S. Smith)

Квартира 

Мне приснилaсь квартира окном на дворец и Неву,
на иглу золотую, что присниться могла б наркоману.
Мне сначала приснилось: я в этой квартире живу.
Но потом мне приснилось, что мне это не по карману.

Мне приснилось (со злобой), что здесь будет жить
вор-чиновник, придворная чeлядь, бандитская нелюдь
иль попсовая тварь. Мне приснилось: пора уходить.
Но потом мне приснилось, что можно ведь сон переделать.

И тогда в этом сне я снова протопал к окну
и увидел внизу облака, купола золотые и шпили,
и тогда в этом сне мне приснилось, что здесь и усну,
потому что так высоко, а лифта еще не пустили.

A Change in the Weather / Перемена погоды

A Change in the Weather

The rain has stopped. The storm is over now.

The thunder’s rolled off to another sky.

Swifts circle round about, casting their vote

for the rule of freedom – NEP or something like.

He’s basking like a NEPman, is that slug.

Sunshine gold pieces spark his sleazy track.

And then a jay flits by, like a sky-blue

Hispano-Suiza, yenta in the back.

(Translation © G.S. Smith)

Перемена погоды

Дождь прекратился. Кончилась гроза.

Гром откатился на другое небо.

Кружат стрижи и голосуют за

режим свободы наподобье НЭПа.

Как нэпман благоденствует слизняк,

червонцами искрится солнце в слизи.

Вот сойка пропорхнула мимо, как

жидовка в голубой испано–сюизе.

From Childhood / С детства

Lev Loseff with his father, 1941 / Лев Лосев с отцом, 1941

From Childhood

Pinned prostrate by a nightmare – Arzamas, no –

it was in Petersburg – no, Moscow – where

he’s thinking, but with only his bone marrow

and cerebellum, turned to mush from fear.

The child is sorry for his personal body,

his tears, eyes, fingers, nails – poor little things –

sensing the nature of the power unbounded

that nature has to purge us human beings.

The years go by. Then, camouflaged all over,

here’s August, come to do the old man in.

The boy that was, though, feels no dread whatever,

there’s even something now that makes him grin.

(Translation © G.S. Smith)

С детства

Кошмаром арзамасским, нет, московским,

нет, питерским распластанный ничком,

он думает, но только костным мозгом,

разжиженным от страха мозжечком.

Ребенку жалко собственного тела,

слезинок, глазок, пальчиков, ногтей.

Он чувствует природу беспредела

природы, зачищающей людей.

Проходят годы. В полном камуфляже

приходит Август кончить старика,

но бывший мальчик не дрожит и даже

чему-то улыбается слегка.

Iron, Grass / Железо, трава

Iron, Grass 

The grass didn’t half shoot up while I was sleeping! 

There was I keeping snug, and now I’m sent far away—
railway sleepers, fissured, smelling of warm creosote,
and weeds so tall you can see neither points nor rail.

What to do, half asleep? Perhaps I should down a potion,
a badwater brew that catches the evil eye?
Evolution dead-end where no train whistle sounds, where rust
is creeping along, and dust is piling high.

But beware! The links of a cast-iron chain give a shudder,
and then something—its dirty-glass crunch, its rusty-metallic din
convulsing the depot—comes crawling out,
takes a look round, thinks better, and crawls back in.

20 September 1997

(Translation © G.S. Smith)

Железо, трава 

Во травы наросло-то, пока я спал! 

Вон куда отогнали, пока я пригрелся, —
пахнет теплым мазутом от растресканных шпал,
и не видно в бурьяне ни стрелки, ни рельса.

Что же делать впросонках? Хватить ерша,
смеси мертвой воды и воды из дурного копытца?
В тупике эволюции паровоз не свистит, и ржа
продолжает ползти, пыль продолжает копиться.

Только чу! — покачнулось чугунной цепи звено,
хрустнув грязным стеклом, чем-то ржавым звякнув железно,
сотрясая депо, что-то вылезло из него,
огляделось вокруг и, подумав, обратно залезло.

20 сентября 1997

Iron, Grass / Железо, трава

Iron, Grass 

The grass didn’t half shoot up while I was sleeping! 

There was I keeping snug, and now I’m sent far away—
railway sleepers, fissured, smelling of warm creosote,
and weeds so tall you can see neither points nor rail.

What to do, half asleep? Perhaps I should down a potion,
a badwater brew that catches the evil eye?
Evolution dead-end where no train whistle sounds, where rust
is creeping along, and dust is piling high.

But beware! The links of a cast-iron chain give a shudder,
and then something—its dirty-glass crunch, its rusty-metallic din
convulsing the depot—comes crawling out,
takes a look round, thinks better, and crawls back in.

20 September 1997

(Translation © G.S. Smith)

Железо, трава 

Во травы наросло-то, пока я спал! 

Вон куда отогнали, пока я пригрелся, —
пахнет теплым мазутом от растресканных шпал,
и не видно в бурьяне ни стрелки, ни рельса.

Что же делать впросонках? Хватить ерша,
смеси мертвой воды и воды из дурного копытца?
В тупике эволюции паровоз не свистит, и ржа
продолжает ползти, пыль продолжает копиться.

Только чу! — покачнулось чугунной цепи звено,
хрустнув грязным стеклом, чем-то ржавым звякнув железно,
сотрясая депо, что-то вылезло из него,
огляделось вокруг и, подумав, обратно залезло.

20 сентября 1997

Life held up two great big juicy fingers / Жизнь подносила огромные дули

Life held up two great big juicy fingers,

so here you are,

stuck out in Ultima Thule, but you’ve still got

your samovar.

All those offcuts, dottings, things done hastily

(parenthetically),

will come in useful here to keep the fire blazing,

or rekindle it.

Blue-grey transparent, sweet, hearth-homey – something

wreathes round about.

And something hot, so hot it’s scalding

comes pouring out.

(I am grateful to Olga Sventsitskaia for help with explicating this poem, GSS. 

Translation © G.S. Smith)

Жизнь подносила огромные дули

с наваром.

Вот ты доехал до Ultima Thule

со своим самоваром.

Щепочки, точечки, все торопливое

(взятое в скобку) –

все, выясняется, здесь пригодится на топливо

или растопку.

Сизо-прозрачный, приятный, отеческий

вьется.

Льется горячее, очень горячее

льется.

Life held up two great big juicy fingers / Жизнь подносила огромные дули

Life held up two great big juicy fingers,

so here you are,

stuck out in Ultima Thule, but you’ve still got

your samovar.

All those offcuts, dottings, things done hastily

(parenthetically),

will come in useful here to keep the fire blazing,

or rekindle it.

Blue-grey transparent, sweet, hearth-homey – something

wreathes round about.

And something hot, so hot it’s scalding

comes pouring out.

(I am grateful to Olga Sventsitskaia for help with explicating this poem, GSS. 

Translation © G.S. Smith)

Жизнь подносила огромные дули

с наваром.

Вот ты доехал до Ultima Thule

со своим самоваром.

Щепочки, точечки, все торопливое

(взятое в скобку) –

все, выясняется, здесь пригодится на топливо

или растопку.

Сизо-прозрачный, приятный, отеческий

вьется.

Льется горячее, очень горячее

льется.

Reptilian / Гад

Reptilian 

When I drew out my drawer 
(what makes what come to mind?) 
out came creepy-crawly, 
leaving nothing behind. 

Where’s my MS with message, 
my wordwithwordweft? 
It’s repast, reptile-relished. 
Snaky smirk as he left. 

I’m hissed at and whistled at, 
fooled, true to form: 
my manicured manuscript 
wolfed by a worm. 

A wee walkie-talkie, 
and I’d air an appeal 
for a pint-sized St George 
with a sharp little spear. 

Mini-horrendosaurus 
I’d swat if I could. 
Snout smeared with cyrillic, 
and fangs bathed in blood. 

(Translation © G.S. Smith)

Гад

Что только не померещится.
Потащил из стола
ящик — оттуда ящерица,
в ящике — пустота.

Где моя рукопись, знакопись,
словозáслововязь?
Рукописями налакомясь,
гад ускользнул, змеясь.

Слушай свист и шипение,
стой дурак дураком.
Чистомоеписание
мелкий сожрал дракон.

Эх, с ноготок бы рацию,
тут бы выкликал я
карликового рыцаря
с тонкой спицей копья.

Крошечное чудовищеце,
хоть ладонью лови.
Рыльце его в кириллице,
зубки его в крови. 

Reptilian / Гад

Reptilian 

When I drew out my drawer 
(what makes what come to mind?) 
out came creepy-crawly, 
leaving nothing behind. 

Where’s my MS with message, 
my wordwithwordweft? 
It’s repast, reptile-relished. 
Snaky smirk as he left. 

I’m hissed at and whistled at, 
fooled, true to form: 
my manicured manuscript 
wolfed by a worm. 

A wee walkie-talkie, 
and I’d air an appeal 
for a pint-sized St George 
with a sharp little spear. 

Mini-horrendosaurus 
I’d swat if I could. 
Snout smeared with cyrillic, 
and fangs bathed in blood. 

(Translation © G.S. Smith)

Гад

Что только не померещится.
Потащил из стола
ящик — оттуда ящерица,
в ящике — пустота.

Где моя рукопись, знакопись,
словозáслововязь?
Рукописями налакомясь,
гад ускользнул, змеясь.

Слушай свист и шипение,
стой дурак дураком.
Чистомоеписание
мелкий сожрал дракон.

Эх, с ноготок бы рацию,
тут бы выкликал я
карликового рыцаря
с тонкой спицей копья.

Крошечное чудовищеце,
хоть ладонью лови.
Рыльце его в кириллице,
зубки его в крови. 

Aloof in Ceasar’s Empire, by Quentin Brand

Joseph Brodsky: A Literary Lifeby Lev Loseff, trans. Jane Ann Miller
Yale, 2012

In his essay “Writing,” from The Dyer’s Hand, W.H.Auden writes: “The condition of mankind is, and always has been, so miserable and depraved that, if anyone were to say to the poet: ’For God’s sake, stop singing and do something useful like putting on the kettle or fetching bandages,’ what just reason could he give for refusing? But nobody says this.” At Joseph Brodsky’s trial in 1964, the judge did, although not in so many words:

Continue reading here: www.openlettersmonthly.com

Aloof in Ceasar’s Empire, by Quentin Brand

Joseph Brodsky: A Literary Lifeby Lev Loseff, trans. Jane Ann Miller
Yale, 2012

In his essay “Writing,” from The Dyer’s Hand, W.H.Auden writes: “The condition of mankind is, and always has been, so miserable and depraved that, if anyone were to say to the poet: ’For God’s sake, stop singing and do something useful like putting on the kettle or fetching bandages,’ what just reason could he give for refusing? But nobody says this.” At Joseph Brodsky’s trial in 1964, the judge did, although not in so many words:

Continue reading here: www.openlettersmonthly.com

The Spanish Scene is on Our Side / Испанский пейзаж с нами

The Spanish Scene is on Our Side

                                    A journalist came to Madrid...
                                                         Vladimir Lifshits


With my wife I spun round the Spanish tourist circuit,
drank the bad wine, nibbled the fast-time fare;
as if reading a book in too modern a version,
and too late by far.

From melancholy Barcelona boulevards with their patrician
porticoes, south to the olive groves of Andalus
(giving the short-fuse Basques short shrift) and
on to wordless

Alhambra arabesques, like letters never posted,
and dark reflections in Arabic-ripple pools, then to real
letters scattered about the frozen, dung-spotted
trenches at Teruel.

Of that forgotten war, that first one, what are they screaming?
About that war in which my father wished to die,
why are they silent? Left unsigned, but sealed by
hoof and tyre.

Barely audible — “…beware, the Communists are traitors…”
“… Moroccan firing squad…” — the rustling undertones.
…We strolled, we gawped, we cheerfully traded
our Euronotes.

Next to the word “Spain” let’s put a tick, “done that”,
and have a little drink. And then, why not, OK
that Spanish girl to do her gypsy rat-tat-tat
flamenco. 

(Translation © G.S. Smith)

Испанский пейзаж с нами

                           В Мадрид приехал журналист.

                                           Владимир Лифшиц


Как турист прокатился с женой по Испании,
пил плохое вино и закусывал постно,
словно книгу читал в слишком новом издании,
и вообще слишком поздно.

От печальных бульваров с подъездами барскими
Барселоны на юг, к андалузским оливам,
не якшаясь со взрывоопасными басками,
к молчаливым

арабескам Альгамбры, как письмам непосланным,
к тёмным, ряби арабской, в прудах отраженьям —
к тем разбросанным письмам по мёрзлым, обосранным
теруэльским траншеям.

С той забытой, с той первой войны что кричат они?
С той войны, где отец мой хотел быть убитым,
что молчат? — неподписаны, но припечатаны
колесом и копытом.

Еле слышно — «...учти, коммунисты — предатели...» —
шелестит — «...марокканцы поставят нас к стенке...».
...Мы гуляли, глазели и весело тратили
евроденьги.

Против слова «Испания» выставим галочку
и по этому поводу выпьем маленько.
Эх, попросим испаночку сбацать цыганочку —
фламенко.