24 May 2015

Nostalgia for the Divan / Ностальгия по дивану

Nina Mokhova (Loseff), Vladimir Lifshits, Lev Loseff, Komarovo 1971 (Photo by Joseph Brodsky)
Нина Мохова (Лосева), Владимир Лифшиц, Лев Лосев,  Комарово 1971 (Фото Иосифа Бродского)

Nostalgia for the Divan

On the diva… Oh, on the diva… Oh, on the divan…
                        Gleb Gorbovsky

Sturgeon, horseradish-garnished, sailed off,
away down Old Father Intestine,
and the beard-mantled jaws then scoffed
some salad, and started yawn-testing
— notes of booze and onion mixed in,
plus quotations from whom? — From Ilin.

Soft divan of my dear native land!
It’s your very own Ilia Oblomov!
Where’s Zakhar, my old butler, my man?
Nowhere. Now, there’s raikom- and obkom-y
ugly mugs. And there’s none more perverse
than the sort who once used to serve.

It’s the whiffy fish getting me down.
Troubled sleep. If I dream of something,
’s not the paradise childhood I owned,
but coachman on blood-spattered tumbril,
executioner’s garbled speech,
plus quotations from whom? — From Ilich.

Fine man, Stolz, but he turned out to be
not the fodder of time. Not a mention.
Komsomol-type do-gooder was he,
1860s-style noble intention.
Instead, doing each other in,
there’s only Ilich and Ilin.

Where’s it now, that divan? Under whom?
Where’s the pie with viziga, I’m sorry?
Where’s the night-fragrance lilac bloom?
Where’s the muslin maid reading her story?
Like a drinking pal’s dark-glass reflection,
there is nothing I want to see.
I’m chucking my clock in the bedpan.
Wake me up in a century.

(Translation ©2015 G.S. Smith)

[From Sisyphus Redux, 2000]

The epigraph refers to a famous song, ‘On the Divan…’ (1960) by the Leningrad/Petersburg poet Gleb Gorbovsky (b. 1931).
Ilin: Ivan Ilin (1883-1954), religious and political philosopher, expelled from Russia by Lenin on the ‘Philosophers’ steamer’ in 1922; he became the principal ideologue of the White movement in emigration.
‘If I dream…’: a reference to the famous Chapter IX of Goncharov’s Oblomov (1859).
raikom (regional committee), obkom (district committee); the ground-level administrative units of the Communist Party of the USSR.
Ilich: Vladimir Ilich Lenin (1870-1924).
Stolz: Andrei Stolz, son of a German father and Russian mother, whose practical, active outlook contrasts with that of the eponymous hero in Oblomov.
viziga: the spinal cord of large fish of the sturgeon family, considered a delicacy in pre-revolutionary Russia, always in short supply.

Ностальгия по дивану

На дива... эх, на дива... эх, на диване...
                           Г. Горбовский

Осетринка с хренком уплыла
вниз по батюшке, по пищеводу.
Волосатая пасть уплела
винегрет, принялась за зевоту
с ароматцем лучка да вина,
да с цитатами из Ильина.

Милой родины мягкий диван!
Это я, твой Илюша Обломов.
Где Захар, что меня одевал?
Вижу рожи райкомов, обкомов
образины, и нету лютей,
чем из бывших дворовых людей.

Это рыбка с душком тянет вниз.
Тяжкий сон. Если что мне и снится,
то не детства святой парадиз,
а в кровавой телеге возница
да бессвязная речь палача,
да с цитатами из Ильича.

Не в коня, что ли, времени корм,
милый Штольц. Только нету и Штольца,
комсомольца эпохи реформ,
всем всегда помогать добровольца.
Лишь воюют один на один
за окошком Ильич и Ильин.

Где диван? Кем он нынче примят?
Где пирог, извините, с вязигой?
Где сиреней ночной аромат?
Где кисейная барышня с книгой?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В тусклом зеркале друг-собутыльник,
не хочу я глядеть ни на что.
Я в урыльник роняю будильник.
Разбуди меня лет через сто.

04 May 2015

The Hydrofoil / Гидрофойл

The Hydrofoil

Neither in galley, nor mouse-ridden hold, but
down in the engine room’s where it took hold, that
new sort of elegy’s complex rapport.
Moët-rinse gullet, and hasten with boarding,
onto the pyroscaphe follow the poet.
Poem starts to function. Sail raised aloft.

I spy a sailor suit, blue-stripy jersey.
Wotcha there, Kushner! Cooee, Kublanovsky!
Is there much living still left to our lot?
Anchor of hope. But despair with its cannon.
Seagulls in shedloads; no cuckoo to hand, though.
Is then our answer to be: ‘not a lot’?

This is his legacy, old Boratynsky,
that we should squander his paladin metre
on evanescence and stomach-churn fear?
Russians have too long been partial to thinking,
‘life’s but a kopek and fate but a turkey’.
If we sing, why not his big-seas idea?

See the waves coming, one after another.
Could this be death? Where’s thy sting, if no other?
Sting see I none. Spitting over the side,
I see the azure horizons of Tuscany, 
à la Voronezh I pour out a vodka,
down it in one, pour another. All right!

Golgotha—yes, sure, I too take my hat off,
only, the thing is, the sugary decaf
coffee of faith doesn’t suit me, nor will.
Whether it’s heaven or Jungian ocean,
in these suspensions the I has no portion—
letter in long poem, thread in thick twill.

What lies before me? The site of the scaffold,
or an Elysium that mourning makes cheerful,
shades that I cherish, of father and friend?
Something is ending, and I really mean it.
Something from which it begins its beginning—
that thing that God begins from the end.

[From Новые сведения о Карле и Кларе (New Information Concerning Karl and Klara), 1996]

(Translation © 2015 G.S. Smith)

Translator's notes: Loseff’s poem colonises the distinctive metre of Evgenii Boratynsky’s classic ode ‘The Pyroscaphe’ (1844), a six-line stanza in dactylic tetrameter rhyming AAbCCb, to reclaim and reassert his stance of defiant resolution in the face of danger; the poem was written on board ship at night during a voyage from Marseilles to Naples. Boratynsky (b. 1800; Loseff uses this form rather than the more customary ‘Baratynsky’) died suddenly soon after this voyage. Loseff equates Baratynsky’s steam paddle-wheeler with a hydrofoil, perhaps thinking of the ‘Meteor’ class introduced for river traffic on the Neva in the late 1950s and still in service.
The Leningrad/Petersburg poet Aleksandr Kushner (b. 1936), a long-term friend of Loseff, published his first collection in 1962, and has gone on with his quiet and consistent lyric poetry ever since. See most recently Apollo in the Grass: Selected Poems, translated by Carol Ueland and Robert Carnevale (New York: Farrar, Straus, and Giroux, 2015).
Yurii Kublanovsky (b. 1947) began as a Moscow-based dissident poet; he was expelled from Russia in 1982, returned there in 1990, and has since attained eminence as poet, editor, and consultant; among other activities, he is a member of the Patriarchal Council on Culture. For some translations of his (and Kushner’s) earlier poetry, see G.S.Smith, Contemporary Russian Poetry: A Bilingual Anthology (Bloomington: Indiana UP, 1993).


Не на галере, не в трюме мышином,
он задышал в отделенье машинном,
новых элегий коленчатый лад.
Прополоскав себе горло моэтом,
на пироскаф поспешим за поэтом.
Стих заработал. Парус подъят.

Вижу матроску, тельняшку, полоски.
Кушнер — ку-ку! И ку-ку, Кублановский!
Много ль осталось нам на веку?
Якорь надежды. Отчаянья пушки.
Чаек до чёрта, да нету кукушки.
Это ль ответ на вопрос: ни ку-ку.

Это ли нам завещал Боратынский —
даром растрачивать стих богатырский
на обмиранье, страх в животе?
В русском народе давно есть идейка:
жизнь-де копейка, судьба-де индейка.
Петь — так хотя бы о той же воде.

Вижу: волна на волну набежала.
Смерть это, что ли? Но где ж её жало?
Жала не вижу. В воду плюю.
Вижу я синие дали Тосканы
и по-воронежски водку в стаканы
лью, выпиваю, сызнова лью.

Я, как и все, поклоняюсь Голгофе,
только вот бескофеиновый кофе
с сахаром веры, знать, не по мне.
Рай ли вдали, юнгианское ль море,
я исчезает в этом растворе —
буква в поэме, нитка в рядне.

Что там маячит? Палаческий Лисий
Нос или плачущий светлый элизий,
милые тени — друга, отца?
Что-то подходит к концу, это точно.
Что-то, за чем начинается то, что
Бог начинает с конца.