31 December 2015

The Stove / Печка

The Stove 

When they came round to do the fatal deed,
heavily armed with things made out of iron,
nobody tried to stop them. I alone,
heavily armed with greedy curiosity,
turned up to watch. I saw the first appalling
and to all purposes decisive blow
of the sledgehammer. Crunch. Then heavy breathing.
The dust swirled up, a sort of greyish bowel
over a noggin now split into two, and
a pair of green-tinged copper eyes glanced up
at me from off the bottom, or below it—
the abyss that’s ever-present under us.

3 kopeks. Heads

The eagle’s looking westward. Eastward too.
The eagle’s gaze is desolate and cruel.
In one the folk arises from its slumber.
There’s lemon-coloured sunset in the other.
And Aleksandr Blok’s between the two.
The eagle stares and stares. Copper alone
knows how to stare like that, so very slow.
The eagle watches—in a way we can’t,
even if like him we happen to have four eyes—at
the onslaught of the provisional class, and of
the darkness.

3 kopeks. Tails

The two loops of the curly number 3
are not for nothing, as you must agree,
the letter yat—showing where we get ‘kopek’—
stands with its cross, wearing a monkish skullcap,
a tiny Kuzmin smile inside there, see?
Standing or sitting? Only yat can sit
or stand so there’s no telling which it is.
He’s half worn smooth, and it’s as if he’s conscious
that given his two-sided character
he’s obsolete, that with the coming strife
he’ll be abolished.

Good stovemaker! Into that stove’s foundation
you tossed these coins as people do, for luck,
not thinking that with these three-kopek pieces
you’d purchase so much of eternity.
I feel exalted by their quiet ringing,
and like the magic ruble in the tale,
they’re always in my pocket, jingle-jingling.
Lots more they’re going to buy me, without fail.

[From Тайный советник (Privy Councillor), 1987]

Translator's notes:

‘Showing where we get ‘kopek’’: kopek coins originally featured a figure of St George with his lance, in Russian kop′yo.

‘The magic ruble’ refers to a story by Nikolai Leskov (1831-95), ‘Тhe Ruble that Cannot be Exchanged’, which begins: ‘There is a belief according to which one may acquire a ruble that cannot be exchanged, i.e. such a ruble that no matter how many times you proffer it, it will always remain whole in your pocket. But to get hold of such a ruble you have to endure massive terrors…’ 

(Translation © 2015 G.S. Smith)


Когда они пришли покончить с ней,
вооруженные железными вещами,
никто не заступился. Только я,
вооруженный жадным любопытством,
пришел глядеть. Я видел первый страшный
и в сущности решающий удар
кувальды. Хруст. Тяжелое дыханье.
Взметнулась пыль, как седенькая кичка
над надвое расколотой башкой,
и с прозеленью медные глаза
взглянули на меня со дна, с поддона,
из бездны, что всегда под нашим дном.

3 копейки. Орел 

Орел глядит на Запад и Восток.
Орлиный зрак пустынен и жесток.
Там поднимается проклятьем заклейменный.
Там занимается закат лимонный.
Посередине Александр Блок.
Орел глядит вовсю. Знать, только медь
умеет так медлительно глядеть.
Орел глядит, как не умеем мы,
хотя есть и у нас четыре глаза,
на наступленье временного класса,
на наступленье тьмы.

3 копейки. Решка

Два завитка кудрявой цифры 3
не тривиальны, что ни говори,
и буква ять, след от копья в копейке,
стоит с крестом, в монашеской скуфейке,
с кузминскою улыбочкой внутри.
Стоит или сидит? Знать, только ять
умеет так сидеть или стоять.
Ять полустерт, как-будто знает он,
что со своей природою двойною
он устарел, что новою войною
он будет отменен.

Печник, печник! ты в основанье печки
монетки кинул просто так, на счастье,
не думал ты, что на свои алтыны
сумеешь столько вечности купить.
Их тихий звон внушает ликованье,
подобно неразменному рублю
они всегда звенят в моем кармане.
Я многое на них еще куплю.

20 December 2015

On the Nativity / На Рождество


On the Nativity

I’ll lie down, set my focus wandering,
my window star I’ll double, and
then I shall see that unadopted thing,
my damp-adapted motherland.

At my command, as lay optometrist,
there’s more than de-pair and re-pair—
one pairing, Saturn spliced with Jupiter,
will bring to term the Christmas star.

Their star was one that faded rapidly,
dried up—so sooner now may climb
above the Volkhov and the Vytegra
the Wise Men’s star, the kingly kind.


This star will rise above the station, and
the radio at the village store
will interrupt its programme, anxiously,
(requests and dances), make a short
pause, only to resume its postulance
for shepherds, wise men, monarchs too,
for Party members and for komsomols,
for drunks and all the deadbeat crew.
Some sightless men, as prophets painstaking,
elders who’ve borne their cross an age,
just like these lines of mine, go patiently
wandering across the blank white page.
While further on, like some pink blotter-sheet,
the west takes over half the sky,
and following behind these clodhoppers
the Boundary Canal goes by.
And words, quick-dunked in sunset’s radiance,
start heading back to their old home,
opening doors to living spaces that
I left behind long long ago.

[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1987]

(Translation ©2015 G.S. Smith)

На Рождество

Я лягу, взгляд расфокусирую,
звезду в окошке раздвою
и вдруг увижу местность сирую,
сырую родину свою.

Во власти оптика-любителя
не только что раздвой и сдвой,
а сдвой Сатурна и Юпитера
чреват Рождественской звездой.

Вослед за этой, быстро вытекшей
и высохшей, еще скорей
всходи над Волховом и Вытегрой
звезда волхвов, звезда царей.
. . . . . . . . . . . . . . . . .

Звезда взойдет над зданьем станции,
и радио в окне сельпо
программу по заявкам с танцами
прервет растерянно и, по-
медлив малость, как замолится
о пастухах, волхвах, царях,
о коммунистах с комсомольцами,
о сброде пьяниц и нерях.
Слепцы, пророки трепотливые,
отцы, привыкшие к кресту,
как эти строки терпеливые,
бредут по белому листу.
Где розовою промокашкою
вполнеба запад возникал,
туда за их походкой тяжкою
Обводный тянется канал.
Закатом наскоро промокнуты,
слова идут к себе домой
и открывают двери в комнаты,
давно покинутые мной.

16 December 2015

The poet’s a compost heap... / Поэт есть перегной...

The poet’s a compost heap, with dead words held inside,
which suppurate and pop, alkali and then acid,
in such a way that sound gets rid of sense, and
naked as numerals stand A,B,C, et cetera,

his lips then purse in a decompositional smile,
a final thought is left to dangle there, rootlet-ish.
And then when pupa chomps through chrysalis,
behold, bacteria have birthed a child.

The poet’s a compost heap.
All the grain’s ways are his,
rain moistens them, with warming sun to follow.

Along comes winter after this,
with the white winding sheet that he
spreads on a field now fallow.

[From Тайный советник (Privy Councillor), 1987]

(Translation © 2015 G.S. Smith)

Поэт есть перегной, в нем мертвые слова
сочатся, лопаясь, то щелочно, то кисло,
звук избавляется от смысла, а
аз, буки и т.д. обнажены, как числа,

улыбка тленная уста его свела,
и мысль последняя, как корешок, повисла.
Потом личинка лярвочку прогрызла,
бактерия дите произвела.

Поэт есть перегной.
В нем все пути зерна,
То дождик мочит их, то солнце прогревает.

Потом идет зима,
и белой пеленой
пустое поле покрывает.

01 December 2015

A Postcard from New England, 2 / Открытка из Новой Англии. 2

A Postcard from New England, 2

Here’s a tree, and God. Can sin be far off?
And birdsong din, hanging swath on swath.

Whistling and bustling, a scattershot weight
in maple-tree here-and-nowing,
maples driven out of their minds, alight,
fractured at half-way bowing.

Here’s how it ends, that song without words
sung by branches, their midnight whistle,
by leaves that touch, by trunks that distort,
exposing such fine-lipped fissures.

October blushing had ample cause.
The future will offer more lessons.
Does the coarse bark savour the pangs that course
in the clutch of this sound-birthing session?

Of lessons like these there’s been surely enough.
Leaves flying to earth, and birds flying south.

Leaves that freeze into pre-dawn frost,
red-brown hundred on hundred.
So disembodied, this onslaught was,
and Lord, so soon it was ended!

Birds, leaves, and warmth—all over now.
Trunk-hollow black, and here comes the snow.

[From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985]

(Translation © 2015 G.S. Smith)

Открытка из Новой Англии. 2

Казису Сая

Древо и Бог. Далеко ль до греха?
Птичьего гама висит вороха.

Свиста и вороха грузный заряд
в животрепещущих кленах,
ошеломленные клены горят,
сломлены в полупоклонах.

Вот чем кончается пенье без слов
веток, полуночный свист их,
листьев касанья, раздвижка стволов
столь тонкогубо дуплистых.

Было о чем краснеть в октябре.
Будет вперед нам наука.
Сладко ли корчиться грубой коре
в схватке рождения звука?

Мало ли было подобных наук?
Листья — на землю, а птицы — на юг.

Листья вмерзают в предутренний лед
бурыми сотнями сотен.
Как он бесплотен был, этот налет,
Господи, как мимолетен!

Кончились — птицы, листва и тепло.
Падает снег и чернеет дупло.