23 December 2014

‘As I Said, I’m Getting on for Three Thousand…’ / “Как я сказал, мне под три тыщи лет…”

Memorial to Victims of Political Repressions by Mikhail Shemyakin, St. Petersburg
Мемориал жертвам политических репрессий, Михаил Шемякин, Санкт-Петербург

‘As I Said, I’m Getting on for Three Thousand…’

My seventh decade here in this world as given.
During my time, out there on public squares
people have been strung up—the bad guys, fair
enough, but some among them have been infants!

Here stands a cinema, and right here they depend,
swaying, and meanwhile from the crowd comes laughter.
That’s all there is re childhood and safe shelter.
Your cherry orchard, grandson of the Reds.

Another memory — three folk-hero youths,
their jackboots menacing a whippersnapper,
who writhes and whines, “Fellas, you’ve got it backwards!
What’s this about, what’s up, I’m not a Jew!”

He’s not a Jew? Let’s shake him down and see.
Two pounds of flour doled out per pair of hands, and
the whole night through troglodyte ancient ladies
waiting for opening time at groceries.

A sort of world in which I sort of lived,
my sack of flour ground by a Chaldean millstone,
my nose assaulted by burned lowgrade lard,
and unwashed armpits, Komsomol tradition.

I sort of lived. Ate, drank, and strolled, no bother —
then in a narrow alley met a Sphinx,
with steel teeth glittering through granite lips.
His riddle started with the words ‘You mother…’.

The way the answer started was ‘Oho!’ —
and from those eyes immediately cascaded
bright sparkling stars with long-extended tails, and
one of them showed me which way I should go.

(Translation © 2014 G.S. Smith)

“Как я сказал, мне под три тыщи лет…”

Седьмой десяток лет на данном свете.
При мне посередине площадей
живых за шею вешали людей,
пускай плохих, но там же были дети!

Вот здесь кино, а здесь они висят,
качаются — и в публике смеются.
Вот всё по части детства и уютца.
Багровый внук, вот твой вишневый сад.

Еще я помню трех богатырей,
у них под сапогами мелкий шибздик,
канючит, корчась: “Хлопцы, вы ошиблись!
Ребята, вы чего — я не еврей”.

Он не еврей? Подымем, отряхнем.
Кило муки давали в одни руки,
и с ночи ждут пещерные старухи,
когда откроет двери Гастроном.

Был как бы мир и я в нем как бы жил
с мешком муки халдейского помола,
мне в ноздри бил горелый Комбижир,
немытые подмышки Комсомола.

Я как бы жил — ел, пил, шел погулять
и в узком переулке встретил Сфинкса,
в его гранитном рту сверкала фикса,
загадка начиналась словом “блядь”.

Разгадка начиналась словом “Нна!” —
и враз из глаз искристо-длиннохвосты
посыпались сверкающие звезды,
и путеводной сделалась одна.

07 December 2014

In Memory of Volodia / Памяти Володи

Vladimir Ufliand, Leningrad, 1971 / Владимир Уфлянд, Ленинград, 1971 Photo: Lev Loseff / Фото: Лев Лосев

In Memory of Volodia

You’re dead—but us, we’re still slaving.
A miss, though, ’s as good as a mile is.
You used to sleep under a living
blanket of purring felines.

Whatever compurred in the nighttime,
next day you’d set down on paper.
After the lowbrow lowlifes
had upped and left that pigsty.

Second nature to you—giving bounty
to plants, to children, to canines.
When the lowlifes had found a bolthole
behind the entryway trashcans.

For a poet it’s not easy, existing
in the land of cudgel and saw-edge.
And the cats can’t sleep; they fidget
as they wait for his next visit,
the source of that vital warmness.

Translator's note: An elegy for Vladimir Iosifovich Ufliand (1937-2007), poet and graphic artist, one of Lev Loseff’s close literary friends in Leningrad. Loseff first dedicated a poem to him in 1962 (see http://ufland.narod.ru/s08textuflandu.htm), and then, in the USA, edited his first published collection (Тексты 56-77, Ann Arbor: Ardis, 1978). Ufliand’s poetry began to be published in Russia only after 1991, with Стихотворные тексты (СПб.: Петрополь, 1993). See also Loseff’s ‘Народный поэт’, Звезда, 1(2007), reprinted in Меандр, pp. 349-351); and ‘Живое тепло’, НЛО, 86(2007), reprinted in Меандр, pp. 352-359.

(Translation © 2014 G.S. Smith)

Памяти Володи

Ты умер, а мы ишачим,
но, впрочем, дело за малым.
Ты спал под живым кошачьим
мурлыкающим покрывалом.

Всё, что намурлыкано за ночь,
ты днем заносил на бумагу.
А низколобая сволочь
уже покидала общагу.

Ты легко раздаривал милость
растениям, детям, собакам.
А сволочь уже притаилась
в подъезде за мусорным баком.

Не слишкoм поэту живется
в краю кистеней и заточек.
А кошкам не спится, неймется,
всё ждут, когда же вернется
живого тепла источник.