09 December 2019

Not all that nippy now, tiny bare bodies... / Мышек не слишком проворные тушки...

A citation is a cicada.


Not all that nippy now, tiny bare bodies,
mice lurk in grass turning brown.
Bones of a rusted fold-up bedstead
on an overgrown pathway, thrown down.
Tough and twining, something has run through
this ownerless skeleton.
Good Lord! It’s taken no more than a summer,
give or take, just a few years on,
for this knot-bearing grapevine rope to
get everything wound about.
And here’s a tree with a cute little raptor,
looking for who to take out.


With green into yellow transmuting,
you pause at the end of your lane,
and like tired old Tolstoy you mutter
‘i.I.a.’, ‘i.I.a.’, ‘i.I.a’.
From on high the great man is observing, with
his cold blue pupil fixed on
this boy who stands there murmuring filth,
now become an old man.


Chilled, distracted, after drinking solid
then sobering up, let your glance go roving
round the space named for Osip
Mandelshtam and Anna Akhmatova.
Grab yourself a sky-blue piece,
then get back to your usual drivel,
adding citations—crystal salt, a pinch—
hoping they’ll all forgive you.

From Тайный советник (Privy Councillor), 1987

(Translation ©2019 G.S. Smith)

In old age, Tolstoy would conclude his diary entries and other writings with the cryptic ‘е.б.ж.’, for ‘если буду жив’, ‘if I’m alive’.

The epigraph is from Mandelshtam’s essay A Conversation about Dante: ‘A citation is not an excerpt. A citation is a cicada. What characterises it is not falling silent. It fastens on to the air, and won’t let go of it’. (Цитата не есть выписка. Цитата есть цикада. Неумолкаемость ей свойственна. Вцепившись в воздух, она его не отпускает.)

Цитата — цикада. 


Мышек не слишком проворные тушки 
мешкают в жухлой траве.
Остов оржавевшей раскладушки
на заглохшей тропе. 
Крепкое, вьющееся продето
сквозь бесхозный скелет.
Господи! за какое-то лето,
за какие-то несколько лет 
узловатое виноградное вервие
все успевает увить.
Маленький ястреб сидит на дереве, 
смотрит, кого бы убить. 


Превращенье зеленого в желтое, 
застывать на твоем рубеже,
как усталый Толстой пришёптывая: 
е.б.ж., е.б.ж., е.б.ж. 
Небожитель следит внимательно 
голубым холодным зрачком,
как стоит и бормочет матерно мальчик, 
сделавшийся старичком.

Озябший, рассеянный, почти без просыпа 
пивший, но протрезвевший, охватывай 
взглядом пространство имени Осипа 
Мандельштама и Анны Ахматовой. 
Отхвати себе синевы ломоть 
да ступай себе свою чушь молоть
с кристаллической солью цитат,
цитат да с надеждой, что все тебе простят. 

16 October 2019

The ‘Factory’ Waltz / Вальс “Фактория”

The ‘Factory’ Waltz

Who knows what you’ll find on the shoreline?
No end to the stuff washing up.
You might be out taking a stroll, and
behold, here comes Kruzenshtern’s ship.
He’s bringing an Admiralty order
to shut down our factory,
to pardon our wicked marauding,
and send us off back to St P.

But the tars lie around with their biddies
on feather beds. ‘Stand To’ not piped.
For he’s still no more than a middie,
that admiral, saviour of lives.
He’s young — unpardonably, utterly,
he’s waltzing and swilling Cliquot.
His clipper is spiked like a butterfly 
on that spire. And there’s so far to go.

(Translation © 2019 G.S. Smith)
From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985
Baron Ivan Fedorovich Kruzenshtern (Adam Johann von Krusenstern, 1770-1846), the Baltic German-born admiral, commanded the first Russian circumnavigation of the globe in 1803-6, and wrote an account of it that was translated into many languages.

Вальс “Фактория”

У моря чего не находишь,
чего оно не нанесет.
Вот так вот, походишь, походишь,
глядишь, Крузенштерн приплывет.
С приказом от адмиралтейства
факторию нашу закрыть,
простить нам все наши злодейства
и нас в Петербург воротить.

С Аринами спят на перинах
матросы. Не свистан аврал.
Пока еще в гардемаринах
спасительный тот адмирал.
Он так непростительно молод,
вальсирует, глушит клико.
Как бабочка, шпилем проколот
тот клипер. И так далеко.

26 September 2019

One day in Paris—boozy, flu about... / В Париже, пьяненьким гриппозным днем...

One day in Paris—boozy, flu about— 
my little rectangle of plastic made me
to him look like a king, Midas in waiting.
So let’s get going, it’ll be my shout.

Evening the shade of widow Cliquot’s smalls.
My beggar buddy soon gets rather squiffy,
and blurts, ‘For me, writing’s not hard at all— 
and you?’ For me it’s absolutely different,

it’s so, so hard… Hang on, here comes the bill.
This alien arcade with its glass heaven,
say what you will, seems none of it too clever.
So let’s get going, and it’s my shout still.

From Как я сказал (As I Said), 2005

(Translation © 2019 G.S. Smith)

В Париже, пьяненьким гриппозным днем, 
с моим прямоугольничком пластмассы
в его глазах я кандидат в Мидасы. 
Пойдем, я угощу тебя вином.

Закат под цвет трико вдовы Клико, 
и нищий спутник мой, уже в поддаче, 
вдруг говорит: «Мне пишется легко, 
а как тебе?» А мне совсем иначе,

так трудно... Но постой, приносят счет.
В чужом пассаже под стеклянным небом 
что ни скажи, все кажется нелепым.
Пойдем, я угощу тебя еще. 

15 June 2019

Insobriety / Нетрезвость

Lev Loseff 6.15.1937 -5.6.2009 / Лев Лосев 15.6.1937 - 6.5.2009 (Photo: Nina Loseff)


‘Look—left-hand corner, then right… in that space,
yes, where our Christmas tree once stood in place, 
next on the shelf we’ve got Soloviov’s portrait,
wild undergrowth round the mouth and the face’.
I can’t see anything like that at all, at
least near the Antichrist author, alas’.

‘Some light might help, it’s as dark as a sack!’
‘See it? Freud standing there clad in hardback,
next to him Jung with innocuous twaddle—
sort of a shining-through boundary track,
time’s what it is, seeping down like a thread of
drool from a sleeping mouth open a crack’.

‘Where did you get them, delusions like that?’
‘Must be from childhood; a case I could add—
when they tried teaching us “waltz Boston fashion”,
music celestial we came by instead’.
‘Daydreaming’s all that you got a pass in,
better ease up on the alcohol, lad!’

‘Long-matured liquor with ice and some wa-
-ter I blend, with that pseudo-saint there
smiling at me, in his leatherette finery…’ 
‘Don’t go away, don’t… Where? Stay where you are!’
‘I’m sailing off on a fantasy ice floe,
piloted by an invisible star’.

From Послесловие (Afterword), 1998

(Translation © 2019 G.S. Smith)

Antichrist’ refers to ‘A Concise Narrative of the Antichrist’, the third section of ‘Three Conversations’ (1899) by Vladimir Soloviov (1853-1900), which predicts the rise and eventual fall of ‘Panmongolism’. More to the point here, perhaps, is a passage in part 1, section VI of Soloviov’s most famous work, The Justification of the Good (1897): ‘As regards drink, common sense forbids the use of strong drink leading to the loss of reason. The principle of asceticism, of course, demands more than that. In general, drink raises the energy of the nervous system and through that of the life of the mind; at the lower stages of spiritual development, where fleshly motives remain the dominant power in the soul, everything that stimulates and enhances the nervous energy that serves the soul, promotes this dominant fleshly element, and consequently is extremely harmful for the spirit; therefore in this situation it is essential to abstain completely from ‘wine or strong drink’ (Leviticus, 10, 9). But at the higher stages of moral life, which were attained in the pagan world by Socrates, for example (see Plato, The Symposium), the energy of the organism serves spiritual rather than fleshly ends, and an increase in nervous activity (of course, within limits, not so as to affect bodily health) strengthens the action of the spirit and consequently may be to a certain degree not only harmless but even directly useful. The universal and unconditional rule remains the same: maintain spiritual sobriety and clarity of consciousness’. (Что касается до питья, то самое простое благоразумие запрещает употребление крепких напитков, доводящее до потери разума. Аскетический принцип требует, конечно, большего. Вообще вино повышает энергию нервной системы и чрез нее психической жизни; на низших ступенях духовного развития, где преобладающая сила в душе еще принадлежит плотским мотивам, все, что возбуждает и поднимает служащую душе нервную энергию, идет на пользу этого господствующего плотского элемента и, следовательно, крайне вредно для духа; поэтому здесь необходимо полное воздержание “от вина и секира” (Лев.10, 9) Но на более высоких ступенях нравственной жизни, какие достигались и в языческом мире, например, Сократом (см. Платонов „Пир“), энергия организма служит более духовным, нежели плотским, целям, и повышение нервной деятельности (разумеется, в пределах, не затрагивающих телесного здоровья) усиливает действие духа и, следовательно, может быть в известной мере не только безвредно, но даже и прямо полезно. Всеобщим и безусловным правилом остается здесь одно: сохранять духовную трезвость и ясность сознания.)


«В левом углу, чуть правее... да-да, 
где вместо елки стоит пустота, 
рядом на полке портрет Соловьева 
с дикою зарослью в области рта». 
«Я ничего там не вижу такого 
в области автора „Антихриста“. 

Свет бы включить — не видать ни черта!» 
«Видишь, где Фрейда обложка тверда 
рядом с приятными бреднями Юнга,
как бы проблескивает черта — 
это стекает время, как слюнка 
из приоткрытого спящего рта». 

«Где ты набрался подобных химер?»
«В детстве, должно быть, когда, например, 
нас обучали вальсу-бостону,
а приучили к музыке сфер». 
«Вас научили мечтанью пустому, 
а с алкоголем полегче бы, сэр!» 

«Спирт задубелый со льдом и водой 
перемешаю, и псевдосвятой
мне улыбнется в своем ледерине...» 
«Не уходи, не... Куда ты? Постой!» 
«Я уплываю на призрачной льдине, 
руководимый незримой звездой». 

24 May 2019

In Memory of Lithuania / Памяти Литвы

Klaipėda ca. 1972, Photo L. Loseff

In Memory of Lithuania

(A Waltz)

House made of mist, like one made of adobe,
Thomas Mann, writer, his family abode; he
must have been quite a fine Bursche.
Will it take long getting wheels used to tussocks,
over the river to now extinct Prussians
taking a now extinct coursche?

Fishwife who lazily gives bra a lift. Shit’s
left lying there on the sand by a Spitzchen.
I couldn’t give a goddamn. 
Looks like a drop of cold lymph from the Sami
got intermixed with my hot blood of Abraham,
gelée from gloomy Chukhna.

Trying to hide the sly grin on my dial,
I can see clearly a Kazys and Milda in
there midst Danutas, Birutes.
What we think paradise, I can assure you,
isn’t a matter that we get to choose—no,
it’s a zugunder for us.

They’re all extinct, all those Huns, Turks, and Latins.
Rome’s full of ruins. And New York of butt ends.
Brodsky is in his right mind.
Can’t dodge extinction. But who has? A glimmer —
Russian ‘died’ (umer), a lunatic immer,
thrums in a long-yawn jamais.

From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985

(Translation © 2019 G.S. Smith)

Joseph Brodsky would seem to be mentioned in this context because of the prominent theme of entropy in his poetry.

Памяти Литвы 


Дом из тумана, как дом из самана, 
домик писателя Томаса Манна,
добрый, должно быть, был бурш.
Долго ль приладить колеса к турусам — 
в гости за речку к повымершим пруссам 
правит повымерший курш.

Лиф поправляет лениво рыбачка. 
Shit-c на песке оставляет собачка. 
Мне наплевать, хоть бы хны. 
Видно, в горячую кровь Авраама 
влита холодная лимфа саама, 
студень угрюмой чухны. 

И, на лице забывая ухмылку,
ясно так вижу Казиса и Милду,
в сонме Данут и Бирут.
Знаете, то, что нам кажется раем, 
мы, выясняется, не выбираем, 
нас на цугундер берут.

Вымерли гунны, латиняне, тюрки.
В Риме руины. В Нью-Йорке окурки. 
Бродский себе на уме.
Как не повымереть. Кто не повымер. 
«Умер» зудит, обезумев, как «immer»,
в долгой зевоте jamais.

20 May 2019

Inscription in a Book / Надпись на книге

Inscription in a Book

                   To Boris Paramonov

In the city of the empress
who held converse with Diderot,
where the steel birds’ song impresses
in the underbuilt metro,
where in the Ipatev basement,
for ideas as hot as fire
commienuts exterminated
children paralysed with fear,
where the back streets quake in terror
at the Uralmash gang’s might,  
where no box will you encounter
that’s not made of malachite,
where that louse of a consumptive,
shtetl pince-nez all agleam, 
lurks incognito, presumptive
dybbuk from a fearful dream,
in the world’s Eurarsian quarter —
that’s the place this book got started.

From Как я сказал (As I Said), 2004

(Translation ©2019 G.S. Smith)

The book concerned here is Lev Loseff, Sobrannoe, published by U-Faktoriya in Ekaterinburg in 2001. The poem repeats, probably knowingly, the commonly held assertion that the city is named for Catherine II, the Great, who corresponded with Diderot and other Enlightenment thinkers; it was in fact founded in 1723 and named for Peter the Great’s wife, later Empress Catherine I. The ‘consumptive’ is the Bolshevik leader Yakov Sverdlov (1885-1919), whose name the city bore from 1924 to 1991. Tsar Nicholas II and his family were massacred in the Ipatev house here on 17 July 1918, probably on Sverdlov’s orders. The ‘Uralmash gang’ is a notorious local criminal syndicate; Uralmash is the city’s major heavy engineering factory. The Malachite Box is a notorious example of Stalin-period ‘fakelore’, a collection of stories supposedly collected from workers of the Ural region, but in fact invented by Pavel Bazhov (1879-1950), first published in 1936.

Надпись на книге 

                     Б. Парамонову 

В городе императрицы, 
собеседницы Дидро,
где поют стальные птицы 
в недостроенном метро, 
где в ипатьевском подвале 
ради пламенных идей 
коммуняки убивали 
перепуганных детей, 
где стращает переулки 
уралмашская братва,
где нельзя найти шкатулки, 
чтоб не малахитова,
где чахоточная гнида, 
местечковое пенсне 
пребывает инкогнито,
точно диббук в страшном сне, 
в евмразийской части света —
вот где вышла книга эта. 

06 May 2019

A Postcard from New England, 1 / Открытка из Новой Англии. 1

A Postcard from New England, 1

To Joseph

The students are heading down to their waterhole, bawling and butting,
five o’clock has danced out from the library’s neck-worn sleigh bell,
and, striking up something of yours—you’ll have noticed—a neat little motive,
I head down to my tumbril.

I loosen my collar, my belt, and my thinking in English,
as my dischargees disperse, a bunch of disgruntled fighters.
Fearful of water (again he’s not bothered to wash!) poor Evgenii’s
got a bit of a limp in his stress-bearing foot, tetrameteritis.

Rodión’s splitting sticks in an ancient lady professor’s back garden,
(they’re all going over to wood-stoves these days, for the times get nastier),
and though he’s corroded (and how), my Kholstomér tried his hardest
to manage a gallop. A final neigh, and he’s sent to night pasture.

I see shepherds, the old and the young, starting up their campfire,
lighting substantive kindling from a verb that is only singular,
and I’m made heavy-hearted, my vision diluted with damp, by
Gorchakov’s hunchbacked shade as it creeps down the hillside.

This, then, is the way that we live, this the way our days are devolving,
Italian tutors we, Karl Ivanyches, Pnins, the crippled.
Such are our works and our days. And such the loaves that
we bake. But our colleagues are different.

Heraclitus (remember he’s ‘Doctor’!) is really a big boy for blether — 
his showy jog down by the river shows him up for what he
is, a coward, poor dear; in Adidas sneakers — skirting round depth, he
would so like to dip them again in the very same water.

As for us, in our bloodstream we’ve built up enough stearin for
candles to see us through February nights, the longest.
Trochee-crazed Rodiónovna, like in our needy youth, Arina,
still has that crock of rotgut, now in her needy dotage.

I have raised up a monument, perch for this feeble turtle
dove. ‘There’s drink left, I hope?’ She responds, ‘Most assuredly, mister’.
Joseph, adieu. My friend, if you get through your meat-grinder battle,
and you happen to be in these parts, be sure to pay us a visit.



Mrs General Drozdóv does improve. Less swelling now in her legs
(like treetrunks they were, you remember).
And Varvára Petrovna’s in heaven —
son back from his Switzerlands.


(Translation © 2019 G.S. Smith)

From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985

Translator’s note: I would like to thank Barry Scherr for expert advice on this translation.

‘Something of yours’: Loseff has in mind the metre of this poem: not classical hexameter, but the rhymed long-line free dol′nik with variable anacrusis of the type that Joseph Brodsky developed and used extensively in his poetry after his emigration in 1972. An example of this metre with the same stanza form (ABAB quatrains) as ‘A Postcard’ is the first segment of ‘Новый Жюль Верн’, which is dedicated to Lev and Nina Loseff: ‘Безупречная линия горизонта, без какого-либо изъяна./Корвет разрезает волны профилем Франца Листа./Поскрипывают канаты. Голая обезьяна/с криком выскакивает из кабины натуралиста.’
Throughout this poem, Loseff refers to people (except for Heraclitus) using the names of well-known characters from canonical Russian literature. 
Evgenii is the hero of Pushkin’s The Bronze Horseman, whose life is ruined as a result of the catastrophic Petersburg flood of 1824. 

Rodión Raskol′nikov is the hero of Dostoevsky’s Crime and Punishment.
‘I see shepherds…’: The subtext here would appear to be the sixth stanza of Brodsky’s ‘24 декабря 1971 года’: ‘То и празднуют нынче везде,/что Его приближенье, сдвигая/все столы. Но потребность в звезде/пусть еще, но уж воля благая/в человеках видна издали,/и костры пастухи разожгли.’ Pushkin’s ‘Prophet’ perhaps forms the subtext of the second line.

Kholstomér is the clapped-out gelding who narrates Tolstoy’s story to which he gives his name; the value of his honest life of toil outweighs that of the humans who have  abused him.
In Joseph Brodsky’s ‘dialogue in the madhouse’ ‘Gorbunov and Gorchakov’ (1970), the two characters named in the title are usually regarded as alter egos. Gorbunov is referred to in Loseff’s poem by an adjective derived from the word his name evokes, gorbun,‘hunchback’, rather than his proper surname.

‘Italian tutors’: Baratynsky wrote a famous elegy (1844) on his childhood live-in mentor, the Neopolitan émigré Giacinto Borgese. The German émigré ‘Karl Ivanych’ was the tutor in the Tolstoy household, and is portrayed in ‘Childhood’; see also Loseff’s ‘Poem about Novel, 2’, posted here on 30 March 2016. Timofei Pnin, the pitiable Russian émigré who teaches in an American college, is the hero of Nabokov’s novel of that name (1957).
Arina Rodionovna was Pushkin’s sister’s nurse. The immediate subtext here is Pushkin’s
poem ‘Winter Evening’, which uses trochees to evoke Russian folk poetry. Tired out, Arina Rodionovna dozes by the fire, and Pushkin invites her (‘old woman of mine’) to take a drink with him ‘out of sadness’, calling for a bowl (kruzhka, as in Loseff).

‘I have raised up a monument’ echoes the opening line of another of Pushkin’s best-known lyrics, ‘Exegi monumentum’, based on Horace’s ode.
‘get through your meat-grinder battle’: Joseph Brodsky had his first open-heart surgery in 1979, and later two bypass operations.
Praskov′ya Ivanovna Drozdóva, a rich landowner, widow of General Tushin and mother of Nikolai Stavrogin’s mistress Liza Tushina, appears in Dostoevsky’s The Devils; she does indeed suffer from peripheral edema. The imperious and scheming Varvára Petrovna Stavrogina, her ‘friend’ since schooldays, is the widow of General Stavrogin, mother of Nikolai Stavrogin, and protector of the sinister Stepan Verkhovensky. 

Открытка из Новой Англии. 1


Студенты, мыча и бодаясь, спускаются к водопою, 
отплясал пять часов бубенчик на шее библиотеки, 
напевая, как видишь, мотивчик, сочиненный тобою, 
я спускаюсь к своей телеге.

Распускаю ворот, ремень, английские мысли, 
разбредаются мои инвалиды недружным скопом. 
Водобоязненный бедный Евгений  (опять не умылся!) 
припадает на ударную ногу, страдая четырехстопьем.

Родион во дворе у старухи-профессорши колет дровишки 
(нынче время такое, что все переходят опять на печное),
и порядком оржавевший мой Холстомер, норовивший 
перейти на галоп, оторжал и отправлен в ночное. 

Вижу, старый да малый, пастухи костерок разжигают, 
существительный хворост с одного возжигают глагола, 
и томит мое сердце и взгляд разжижает,
оползая с холмов, горбуновая тень Горчакова. 

Таково мы живем, таково наши дни коротая, 
итальянские дядьки, Карл Иванычи, Пнины, калеки. 
Таковы наши дни и труды. Таковы караваи
мы печем. То ли дело коллеги. 

Вдоль реки Гераклит Ph. D. выдает брандылясы, 
и трусца выдает, и трусца выдает бедолагу,
как он трусит, сердечный, как охота ему адидасы, 
обогнавши поток, еще раз окунуть в ту же влагу. 

А у нас накопилось довольно в крови стеарина — 
понаделать свечeй на февральскую ночку бы сталось.
От хорея зверея, бедной юности нашей Арина
с то же кружкой сивушною, Родионовна, бедная старость.

Я воздвиг монумент как насест этой дряхлой голубке. 
— Что, осталось вина? И она отвечает: — Вестимо-с.
До свиданья, Иосиф. Если вырвешься из мясорубки, 
будешь в наших краях, обязательно навести нас. 


Генеральша Дроздова здорова. Даже спала опухоль с ног 
(а то, помнишь, были как бревна).
И в восторге Варвара Петровна —
из Швейцарий вернулся сынок.