Photography Lesson. 1 / Урок фотографии. 1

V. Gerasimov, N. Loseff, L. Loseff, Y. Mikhailov  Photo: L. Loseff

Photography Lesson. 1

Here’s another. What are you crying for, you fool?
Look at the picture through your cupped palm
and you’ll see two backs
separate from the wall,
and acquire the capacity of a form.
A smile uncovers the mouths,
and a hand reaches forward,
and two jackets, two shirts,
two heads don’t realize
that they’re long dead.
There, that heap of coats and hats,
underexposed, like a white mouse
(apparently the developer was weak),
look closely, -- that’s you there.

I’m standing, leaning against the wall,
underexposed and tipsy,
and look: the future threatens me
with an angular fist.

(Translation © H. Pickford)

Read G.S. Smith's translation here.

Урок фотографии. I
Вот еще. Что ты плачешь, дурак?
Посмотри на картинку в кулак
и увидишь, как две спины
отделяются от стены,
обретают объем черты,
раскрывает улыбка рты,
и вперед протянулась рука,
а не знают два пиджака,
две рубашки, две головы,
что давно уж они мертвы.
Там, где груда пальто и шляп,
недодержан, как белая мышь,
(видно, был проявитель слаб)
приглядись – это ты стоишь.

Я стою, прислонясь к стене,
недодержан и под хмельком,
и гляжу: грядущее мне
уговатым грозит кулаком.

Photography Lesson. 1 / Урок фотографии. 1

V. Gerasimov, N. Loseff, L. Loseff, Y. Mikhailov  Photo: L. Loseff

Photography Lesson. 1

Here’s another. What are you crying for, you fool?
Look at the picture through your cupped palm
and you’ll see two backs
separate from the wall,
and acquire the capacity of a form.
A smile uncovers the mouths,
and a hand reaches forward,
and two jackets, two shirts,
two heads don’t realize
that they’re long dead.
There, that heap of coats and hats,
underexposed, like a white mouse
(apparently the developer was weak),
look closely, -- that’s you there.

I’m standing, leaning against the wall,
underexposed and tipsy,
and look: the future threatens me
with an angular fist.

(Translation © H. Pickford)

Read G.S. Smith's translation here.

Урок фотографии. I
Вот еще. Что ты плачешь, дурак?
Посмотри на картинку в кулак
и увидишь, как две спины
отделяются от стены,
обретают объем черты,
раскрывает улыбка рты,
и вперед протянулась рука,
а не знают два пиджака,
две рубашки, две головы,
что давно уж они мертвы.
Там, где груда пальто и шляп,
недодержан, как белая мышь,
(видно, был проявитель слаб)
приглядись – это ты стоишь.

Я стою, прислонясь к стене,
недодержан и под хмельком,
и гляжу: грядущее мне
уговатым грозит кулаком.

The Stump Garden / Сад пней

The Stump Garden

The cleanpicked skeleton of a sailor,

slammed down in crooked disarrangement—

fifty years now

this hold has held him as his household;

the little fish swim through his eyeholes,

and look aloft.

Shit filters into lagoon sewer,

moon moulders over Honolulu.

Columns of fire

and blood that in this place ascended,

into hotels have cooled and blended,

and stand in file.

Memorial plinths that ply for profit,

inside, shrill splashy glitter, profligate

chew, swill, and shriek;

the sun-browned buttocks of the bimbos

bump-bump; in every branch of business

the price is steep.

Dark aperture between two columns

(maybe this same infernal bolthole

they aimed to ram?).

There is a smell of served-up seafood

in this odd place. And there is really

a restaurant,

where capable Japanese digits

fashion the sushi and sashimi.

Wiser than us,

threefold he’s upped his capital, and

to please his customers installed a

garden of stumps.

These charbroiled stumps in their grey sandpan

have been arranged in such a manner

that every stump

a shadow casts of sad forbearance,

a shadow of tectonic radiance

at that last trump.

That dreadful day of death and glory!

Lava began to flow, engorging,

then settled down.

It flowed, engulfing things, that lava,

but some of them remained thereafter,

not burned, not drowned.

The objects that we fail to render

and burn, are what we call remembrance.

Crouch down and view—

no tears, but neither mocking laughter—

view charred stumps bobbing in the water,

and those stumps too.

That’s how the world has been divided:

our victory, Japan’s survival.

To live’s their fate.

Into the smiling Nippon maw they’ll

insert another raw fish morsel,

and masticate.

(Translation © G. Smith)

Сад пней

Обглоданный скелет матроса

обрушен как-то криво, косо,

лет пятьдесят

он в этом трюме пребывает,

в глазницы рыбки проплывают

и вверх глядят.

Фильтруется говно в лагуну,

гниет луна над Гонолулу,

столбы огня

и крови, что здесь вверх летели,

застыли, превратясь в отели,

стоят стоймя.

В доходных этих обелисках,

в их блестках, плесках, брызгах, визгах

жрут, пьют, орут,

там ягодицы смуглых девок

вращаются, там много денег

за все берут.

Черна меж двух столбов промежность

(уж не в такую ли кромешность

шли на таран?).

Там пахнет рыбным рестораном,

и правда, в этом месте странном

есть ресторан.

Японец лапками сухими

формует суши и сашими,

он нас умней,

он капиталец свой утроил,

а для гостей своих устроил

сад пней.

Пни обгорелые на сером

песке стоят таким манером,

что каждый пень

бросает тень тоски, терпенья,

тень тектонического пенья

в последний день.

Ужасный день! И смерть, и слава!

Текла и оплывала лава,

потом сошла.

Она текла и оплывала,

но что-то лава оставляла,

не все сожгла.

То, что не удалось расплавить

и сжечь, мы называем – память.

Присядь, взгляни

без слез, но также без усмешки,

взгляни на эти головешки,

на эти пни.

Уж так заведено под солнцем –

победа нам, а жизнь японцам.

Они живут.

В свою японскую улыбку

они суют сырую рыбку,

засим жуют.

The Stump Garden / Сад пней

The Stump Garden

The cleanpicked skeleton of a sailor,

slammed down in crooked disarrangement—

fifty years now

this hold has held him as his household;

the little fish swim through his eyeholes,

and look aloft.

Shit filters into lagoon sewer,

moon moulders over Honolulu.

Columns of fire

and blood that in this place ascended,

into hotels have cooled and blended,

and stand in file.

Memorial plinths that ply for profit,

inside, shrill splashy glitter, profligate

chew, swill, and shriek;

the sun-browned buttocks of the bimbos

bump-bump; in every branch of business

the price is steep.

Dark aperture between two columns

(maybe this same infernal bolthole

they aimed to ram?).

There is a smell of served-up seafood

in this odd place. And there is really

a restaurant,

where capable Japanese digits

fashion the sushi and sashimi.

Wiser than us,

threefold he’s upped his capital, and

to please his customers installed a

garden of stumps.

These charbroiled stumps in their grey sandpan

have been arranged in such a manner

that every stump

a shadow casts of sad forbearance,

a shadow of tectonic radiance

at that last trump.

That dreadful day of death and glory!

Lava began to flow, engorging,

then settled down.

It flowed, engulfing things, that lava,

but some of them remained thereafter,

not burned, not drowned.

The objects that we fail to render

and burn, are what we call remembrance.

Crouch down and view—

no tears, but neither mocking laughter—

view charred stumps bobbing in the water,

and those stumps too.

That’s how the world has been divided:

our victory, Japan’s survival.

To live’s their fate.

Into the smiling Nippon maw they’ll

insert another raw fish morsel,

and masticate.

(Translation © G. Smith)

Сад пней

Обглоданный скелет матроса

обрушен как-то криво, косо,

лет пятьдесят

он в этом трюме пребывает,

в глазницы рыбки проплывают

и вверх глядят.

Фильтруется говно в лагуну,

гниет луна над Гонолулу,

столбы огня

и крови, что здесь вверх летели,

застыли, превратясь в отели,

стоят стоймя.

В доходных этих обелисках,

в их блестках, плесках, брызгах, визгах

жрут, пьют, орут,

там ягодицы смуглых девок

вращаются, там много денег

за все берут.

Черна меж двух столбов промежность

(уж не в такую ли кромешность

шли на таран?).

Там пахнет рыбным рестораном,

и правда, в этом месте странном

есть ресторан.

Японец лапками сухими

формует суши и сашими,

он нас умней,

он капиталец свой утроил,

а для гостей своих устроил

сад пней.

Пни обгорелые на сером

песке стоят таким манером,

что каждый пень

бросает тень тоски, терпенья,

тень тектонического пенья

в последний день.

Ужасный день! И смерть, и слава!

Текла и оплывала лава,

потом сошла.

Она текла и оплывала,

но что-то лава оставляла,

не все сожгла.

То, что не удалось расплавить

и сжечь, мы называем – память.

Присядь, взгляни

без слез, но также без усмешки,

взгляни на эти головешки,

на эти пни.

Уж так заведено под солнцем –

победа нам, а жизнь японцам.

Они живут.

В свою японскую улыбку

они суют сырую рыбку,

засим жуют.

As I Said by Lev Loseff, Translated by G. S. Smith - March 2012, Arc Publications

As I Said by Lev Loseff
Translated by G. S. Smith, introduced by Barry P. Scherr
These poems are written from across the poet's life, contemplating his native land of Russia from both a literal and a figurative distance, while at the same time casting a sometimes jaundiced eye on the alien culture of America in which he spent the final years of his life. Loseff's poetry excels in complex imagery, rich literary allusion, and is abundant in formal experiment.
Arc Publications

As I Said by Lev Loseff, Translated by G. S. Smith - March 2012, Arc Publications

As I Said by Lev Loseff
Translated by G. S. Smith, introduced by Barry P. Scherr
These poems are written from across the poet's life, contemplating his native land of Russia from both a literal and a figurative distance, while at the same time casting a sometimes jaundiced eye on the alien culture of America in which he spent the final years of his life. Loseff's poetry excels in complex imagery, rich literary allusion, and is abundant in formal experiment.
Arc Publications

Venice - Found Paradise: 11 Contemporary Russian Poets with Illustrations by Katia Margolis / Венеция - oбретённый рай: 11 современных русских поэтов в офортах Кати Марголис

Venezia - 11 poeti russi contemporanei nelle illustrazione di Katia Margolis

http://levloseff.blogspot.com/2011/10/dove-laria-si-arrosa-di-tegole.html

Venice - Found Paradise: 11 Contemporary Russian Poets with Illustrations by Katia Margolis / Венеция - oбретённый рай: 11 современных русских поэтов в офортах Кати Марголис

Venezia - 11 poeti russi contemporanei nelle illustrazione di Katia Margolis

http://levloseff.blogspot.com/2011/10/dove-laria-si-arrosa-di-tegole.html

Photo by Natasha Sharymova

Photo by Natasha Sharymova

I turned on the TV and saw a house blown up / Включил TB - взрывают домик

I turned on the TV and saw a house blown up.
It fell open like a volume dropped;
flames victimized
its pitiful quires.
Nimble as a pine marten, ranging
over all the pages,
from the table seizing meat,
making mirrors melt.
What distant scene did they reflect?
What grief did they detect?
What kind of life was gobbled by the searing heat—
novel? poem? dictionary? ABC?
What alphabet did the story use—
ours? Knotted Arabic curlicues?
Hebrew? Roman? No way to know
when something’s going up in smoke.

30 April 1996
Eugene

(Translation © G. Smith)


Включил TB - взрывают домик.
Раскрылся сразу он, как томик,
и пламя бедную тетрадь
пошло терзать.
Оно с проворностью куницы
вмиг обежало все страницы,
хватало пищу со стола
и раскаляло зеркала.
Какая даль в них отражалась?
Какое горе обнажалось?
Какую жизнь сожрала гарь —
роман? стихи? словарь? букварь?
Какой был алфавит в рассказе —
наш? узелки арабской вязи?
иврит? латинская печать?
Когда горит, не разобрать.


30 апреля 1996
Eugene

I turned on the TV and saw a house blown up / Включил TB - взрывают домик

I turned on the TV and saw a house blown up.
It fell open like a volume dropped;
flames victimized
its pitiful quires.
Nimble as a pine marten, ranging
over all the pages,
from the table seizing meat,
making mirrors melt.
What distant scene did they reflect?
What grief did they detect?
What kind of life was gobbled by the searing heat—
novel? poem? dictionary? ABC?
What alphabet did the story use—
ours? Knotted Arabic curlicues?
Hebrew? Roman? No way to know
when something’s going up in smoke.

30 April 1996
Eugene

(Translation © G. Smith)


Включил TB - взрывают домик.
Раскрылся сразу он, как томик,
и пламя бедную тетрадь
пошло терзать.
Оно с проворностью куницы
вмиг обежало все страницы,
хватало пищу со стола
и раскаляло зеркала.
Какая даль в них отражалась?
Какое горе обнажалось?
Какую жизнь сожрала гарь —
роман? стихи? словарь? букварь?
Какой был алфавит в рассказе —
наш? узелки арабской вязи?
иврит? латинская печать?
Когда горит, не разобрать.


30 апреля 1996
Eugene

Self-Portrait with Plant / Автопортрет с растением

Self-Portrait with Plant 

I move on now to sketch myself in diadem of dill, 

blackcurrant leaf to serve instead of fig. 

Tough little pickle, me, but still unpicked. 

Over my crown, a putto struts the gopak. 

Next item: unfurled, a scroll showing the enfilades 

where I taught aliens to read between the lines. 

(I didn’t see, fool that I was—of course 

to them the actual lines were totally obscure.) 

I look at my slim pack of days in store. 

How shall we occupy ourselves? We’ll put down roots. 

Has the plant flowered? Has it run to seed? 

Almost unseemly to inspect this colour-weave! 

Let’s put down roots into this ashy foreign soil, 

so they descend through the black sphere below, 

and sprout, 

if not as gluey leaf in the land I once called home, 

then as a scrawny shoot 

poked through cracked asphalt, fag ends, fragments, gobs of goo.

(Translation © G. Smith)

Автопортрет с растением 

Засим я себя нарисую в укропном венце, 

с листочком для крепости черносмородным на нижном конце. 

Я крепкий огурчик. Я даже не сорван пока. 

Амурчик над темечком пляшет еще гопака. 

Вот свиток развернут, на коем начертан чертог, 

где я обучал иноземца читать между строк. 

(И было неведомо мне, дураку, 

что мой иноземец читать не умеет строку.) 

Гляжу на нетолстую пачку оставшихся дней. 

Так чем же займемся? Займемся пусканьем корней. 

Растенье в цветочках? Растенье, ушедшее в плеть? 

На цветоплетенье почти неприлично глядеть! 

Запустим-ка корни в подзол иностранной земли, 

чтоб шар этот черный они бы насквозь проросли, 

чтоб вылезли, 

если не клейким листочком в земле земляков, 

хоть тощим росточком 

средь трещин асфальта, окурков, обрывков, плевков. 

Self-Portrait with Plant / Автопортрет с растением

Self-Portrait with Plant 

I move on now to sketch myself in diadem of dill, 

blackcurrant leaf to serve instead of fig. 

Tough little pickle, me, but still unpicked. 

Over my crown, a putto struts the gopak. 

Next item: unfurled, a scroll showing the enfilades 

where I taught aliens to read between the lines. 

(I didn’t see, fool that I was—of course 

to them the actual lines were totally obscure.) 

I look at my slim pack of days in store. 

How shall we occupy ourselves? We’ll put down roots. 

Has the plant flowered? Has it run to seed? 

Almost unseemly to inspect this colour-weave! 

Let’s put down roots into this ashy foreign soil, 

so they descend through the black sphere below, 

and sprout, 

if not as gluey leaf in the land I once called home, 

then as a scrawny shoot 

poked through cracked asphalt, fag ends, fragments, gobs of goo.

(Translation © G. Smith)

Автопортрет с растением 

Засим я себя нарисую в укропном венце, 

с листочком для крепости черносмородным на нижном конце. 

Я крепкий огурчик. Я даже не сорван пока. 

Амурчик над темечком пляшет еще гопака. 

Вот свиток развернут, на коем начертан чертог, 

где я обучал иноземца читать между строк. 

(И было неведомо мне, дураку, 

что мой иноземец читать не умеет строку.) 

Гляжу на нетолстую пачку оставшихся дней. 

Так чем же займемся? Займемся пусканьем корней. 

Растенье в цветочках? Растенье, ушедшее в плеть? 

На цветоплетенье почти неприлично глядеть! 

Запустим-ка корни в подзол иностранной земли, 

чтоб шар этот черный они бы насквозь проросли, 

чтоб вылезли, 

если не клейким листочком в земле земляков, 

хоть тощим росточком 

средь трещин асфальта, окурков, обрывков, плевков. 

There's a reason for the book's subtitle - "A Literary Life" - not everyone understands

http://quarterlyconversation.com/joseph-brodsky-a-literary-life-by-lev-loseff