Stanzas / Стансы

Stanzas

The arrangement of the planets
and the dismal look of the coffee grounds
tell us there is no God and
the angels are not omnipotent.

And all other characters,
portents, signs and marks
don’t clarify crap,
only drown everything in obscurity.

All the thoughts in my mind
bob around and are disjointed,
and all my friends’ verses
are uncut and uncouth.

When I scurry about the city,
on business or out strolling,
I catch with my accustomed ear
from every side only the sound “uck”.

Overworked like a truck,
whimpering like an ailing bitch,
the language’s been stripped of grammar,
you can’t tell one sound from the next.

The fool yelling from a mile away,
and the windbag drawing you aside,
they’re all speaking emptiness,
the words flow into a funnel,

which gurgled, then was gone entirely,
already merged into a simple howl.
But a wing is still rustling,
fluttering overhead.

Стансы

Расположение планет
и мрачный вид кофейной гущи
нам говорят, что Бога нет
и ангелы не всемогущи.

И все другие письмена,
приметы, признаки и знаки
не проясняют ни хрена,
а только топят все во мраке.

Все мысли в голове моей
подпрыгивают и бессвязаны,
и все стихи моих друзей
безo'бразны и безобра'зны.

Когда по городу сную,
по делу или так гуляю,
повсюду только гласный У
привычным ухом уловляю.

Натруженный, как грузовик,
скулящий, как больная сука,
лишен грамматики язык,
где звук не отличим от звука.

Дурак, орущий за версту,
болтун, уведший вас в сторонку,
все произносят пустоту,
слова сливаются в воронку,

забулькало, совсем ушло,
уже слилось к снлошному вою.
Но шелестит еще крыло,
летящее над головою.

(Translation © Henry Pickford)

Stanzas / Стансы

Stanzas

The arrangement of the planets
and the dismal look of the coffee grounds
tell us there is no God and
the angels are not omnipotent.

And all other characters,
portents, signs and marks
don’t clarify crap,
only drown everything in obscurity.

All the thoughts in my mind
bob around and are disjointed,
and all my friends’ verses
are uncut and uncouth.

When I scurry about the city,
on business or out strolling,
I catch with my accustomed ear
from every side only the sound “uck”.

Overworked like a truck,
whimpering like an ailing bitch,
the language’s been stripped of grammar,
you can’t tell one sound from the next.

The fool yelling from a mile away,
and the windbag drawing you aside,
they’re all speaking emptiness,
the words flow into a funnel,

which gurgled, then was gone entirely,
already merged into a simple howl.
But a wing is still rustling,
fluttering overhead.

Стансы

Расположение планет
и мрачный вид кофейной гущи
нам говорят, что Бога нет
и ангелы не всемогущи.

И все другие письмена,
приметы, признаки и знаки
не проясняют ни хрена,
а только топят все во мраке.

Все мысли в голове моей
подпрыгивают и бессвязаны,
и все стихи моих друзей
безo'бразны и безобра'зны.

Когда по городу сную,
по делу или так гуляю,
повсюду только гласный У
привычным ухом уловляю.

Натруженный, как грузовик,
скулящий, как больная сука,
лишен грамматики язык,
где звук не отличим от звука.

Дурак, орущий за версту,
болтун, уведший вас в сторонку,
все произносят пустоту,
слова сливаются в воронку,

забулькало, совсем ушло,
уже слилось к снлошному вою.
Но шелестит еще крыло,
летящее над головою.

(Translation © Henry Pickford)

Dove l’aria “si arrosa di tegole” / Где воздух "розоват от черепицы"

Dove l’aria “si arrosa di tegole”,
dove i leoni sono alati e, invece, gli uccelli
sui lastroni della Piazza preferiscono,
come tedeschi o giapponesi, incedere;
dove possono nuotare i gatti, i muri – piangere,
dove il sole, che fatto in tempo a sparger chiazze d’oro
di buon’ora e ha tastato con un gomito
di raggio la laguna, decide che è ora del bagnetto –
là tu sei incagliato, rimasto e disciolto,
stravaccato su una sedia davanti a un caffè, 

hai dato un tiro, sei rimasto immobile, sdoppiato,
sei svolacchiato via come anello di fumo e – chi
ti prende più ormai, ora che sei ovunque –
ora d’un tocco fai tintinnare il servizio da tè
delle chiese, ora trascorri come vento nel giardino,
tu fuoriuscito di sola andata, uomo in impermeabile,
detenuto in fuga che, trovata nell’oltrespecchio
un’uscita, – e che prendano pure i bastoni –
sei svanito a un incrocio di paralleli,
senza lasciare sull’acqua traccia alcuna,
mutandoti in malconcio rimorchiatore, 

in madreperla di nubi sopra un canale torbido,
in odore di caffè la domenica mattina,
dove resurrezione è domani e sempre.

9 maggio 1996, Eugene, Oregon

(translation © Alessandro Niero)

Где воздух "розоват от черепицы",
где львы крылаты, между тем как птицы
предпочитают по брусчатке пьяццы,
как немцы иль японцы, выступать;
где кошки могут плавать, стены плакать,
где солнце, золота с утра наляпать
успев и окунув в лагуну локоть
луча, решает, что пора купать, -
ты там застрял, остался, растворился,
перед кофейней в кресле развалился
и затянулся, замер, раздвоился,
уплыл колечком дыма, и – вообще
поди поймай, когда ты там повсюду –
то звонко тронешь чайную посуду
церквей, то ветром пробежишь по саду,
невозвращенец, человек в плаще,
зека в побеге, выход в зазеркалье
нашел - пускай хватаются за колья, -
исчез на перекрестке параллелей,
не оставляя на воде следа,
там обернулся ты буксиром утлым,
туч перламутром над каналом мутным,
кофейным запахом воскресным утром,
где воскресенье завтра и всегда.

9 мая 1996, Eugene, Oregon

Dove l’aria “si arrosa di tegole” / Где воздух "розоват от черепицы"

Dove l’aria “si arrosa di tegole”,
dove i leoni sono alati e, invece, gli uccelli
sui lastroni della Piazza preferiscono,
come tedeschi o giapponesi, incedere;
dove possono nuotare i gatti, i muri – piangere,
dove il sole, che fatto in tempo a sparger chiazze d’oro
di buon’ora e ha tastato con un gomito
di raggio la laguna, decide che è ora del bagnetto –
là tu sei incagliato, rimasto e disciolto,
stravaccato su una sedia davanti a un caffè, 

hai dato un tiro, sei rimasto immobile, sdoppiato,
sei svolacchiato via come anello di fumo e – chi
ti prende più ormai, ora che sei ovunque –
ora d’un tocco fai tintinnare il servizio da tè
delle chiese, ora trascorri come vento nel giardino,
tu fuoriuscito di sola andata, uomo in impermeabile,
detenuto in fuga che, trovata nell’oltrespecchio
un’uscita, – e che prendano pure i bastoni –
sei svanito a un incrocio di paralleli,
senza lasciare sull’acqua traccia alcuna,
mutandoti in malconcio rimorchiatore, 

in madreperla di nubi sopra un canale torbido,
in odore di caffè la domenica mattina,
dove resurrezione è domani e sempre.

9 maggio 1996, Eugene, Oregon

(translation © Alessandro Niero)

Где воздух "розоват от черепицы",
где львы крылаты, между тем как птицы
предпочитают по брусчатке пьяццы,
как немцы иль японцы, выступать;
где кошки могут плавать, стены плакать,
где солнце, золота с утра наляпать
успев и окунув в лагуну локоть
луча, решает, что пора купать, -
ты там застрял, остался, растворился,
перед кофейней в кресле развалился
и затянулся, замер, раздвоился,
уплыл колечком дыма, и – вообще
поди поймай, когда ты там повсюду –
то звонко тронешь чайную посуду
церквей, то ветром пробежишь по саду,
невозвращенец, человек в плаще,
зека в побеге, выход в зазеркалье
нашел - пускай хватаются за колья, -
исчез на перекрестке параллелей,
не оставляя на воде следа,
там обернулся ты буксиром утлым,
туч перламутром над каналом мутным,
кофейным запахом воскресным утром,
где воскресенье завтра и всегда.

9 мая 1996, Eugene, Oregon

A Cat’s Lament / Жалобы кота

A Cat’s Lament

Woe is me, O wretched, hapless me.
Neither in feline nor in mouse will I find succor.
Ah, how dark it is in October, alas, it’s darker
in October than in a Black man’s armpit.

The devil lent me claws on credit.
I tear another day from the calendar.
Wrap me up, O Life, in a neat bundle,
and bear me away on your lap in a tram.

Or, faster yet, in a taxi.
And after surveying the assortment of people,
ask of the old gruff nurse,
“Who’s last in line for being put to sleep?”

(Translation © Henry Pickford)

Жалобы кота
Горе мне, муки мне, ахти мне.
Не утешусь ни кошкой, ни мышкой.
Ах, темно в октябре, ах, темней
в октябре, чем у негра под мышкой.

Черт мне когти оставил в залог.
Календарный листок отрываю.
Уважи меня, жизнь, в узелок,
увези на коленях в трамвае.

Или, чтобы скорее, в такси.
И, взглянув на народа скопленье,
у сердитой старухи спроси:
“Кто последний на усыпленье?”

A Cat’s Lament / Жалобы кота

A Cat’s Lament

Woe is me, O wretched, hapless me.
Neither in feline nor in mouse will I find succor.
Ah, how dark it is in October, alas, it’s darker
in October than in a Black man’s armpit.

The devil lent me claws on credit.
I tear another day from the calendar.
Wrap me up, O Life, in a neat bundle,
and bear me away on your lap in a tram.

Or, faster yet, in a taxi.
And after surveying the assortment of people,
ask of the old gruff nurse,
“Who’s last in line for being put to sleep?”

(Translation © Henry Pickford)

Жалобы кота
Горе мне, муки мне, ахти мне.
Не утешусь ни кошкой, ни мышкой.
Ах, темно в октябре, ах, темней
в октябре, чем у негра под мышкой.

Черт мне когти оставил в залог.
Календарный листок отрываю.
Уважи меня, жизнь, в узелок,
увези на коленях в трамвае.

Или, чтобы скорее, в такси.
И, взглянув на народа скопленье,
у сердитой старухи спроси:
“Кто последний на усыпленье?”

"On his birthday, the poet Lev Loseff is watching the poet Joseph Brodsky singing 'Lili Marleen' on TV and drinking a glass of vodka, for his health, as wife Nina dutifully makes sure that Lyosha eats his pickle. Uflyand drew this before departing for the airport in June of 1989."

"On his birthday, the poet Lev Loseff is watching the poet Joseph Brodsky singing 'Lili Marleen' on TV and drinking a glass of vodka, for his health, as wife Nina dutifully makes sure that Lyosha eats his pickle. Uflyand drew this before departing for the airport in June of 1989."

Drawings of Loseff by M. Belomlinsky / Рисунки Михаила Беломлинского

1971 

1974 

1983(?)

MB Illustration

Drawings of Loseff by M. Belomlinsky / Рисунки Михаила Беломлинского

1971 

1974 

1983(?)

MB Illustration

Pooch / Пёс

Pooch 

Because a pooch is no big deal—
a wagging tongue, a wagging tail—
I think of me
as like this modest length of fur,
this slightly smelly patch of hair.
I urge with glee

my slippery organ with no bone,
that chews the news away and home—
to do its best!
My little stump of fear and grief,
docked from a tougher piece of meat— 

wag nonetheless!

(translation © G.S. Smith)

Пёс  
Поскольку пёс устройством прост: 

болтаются язык да хвост,
сравню себя
я с этой шерстью небольшой,
с пованивающей паршой.
Скуля, сипя,

мой мокрый орган без костей
для перемолки новостей,
валяй, мели!
Обрубок страха и тоски,
служи за чёрствые куски,
виляй, моли!

  

Pooch / Пёс

Pooch 

Because a pooch is no big deal—
a wagging tongue, a wagging tail—
I think of me
as like this modest length of fur,
this slightly smelly patch of hair.
I urge with glee

my slippery organ with no bone,
that chews the news away and home—
to do its best!
My little stump of fear and grief,
docked from a tougher piece of meat— 

wag nonetheless!

(translation © G.S. Smith)

Пёс  
Поскольку пёс устройством прост: 

болтаются язык да хвост,
сравню себя
я с этой шерстью небольшой,
с пованивающей паршой.
Скуля, сипя,

мой мокрый орган без костей
для перемолки новостей,
валяй, мели!
Обрубок страха и тоски,
служи за чёрствые куски,
виляй, моли!

  

Frost/Loseff 4 September 1962 • Фрост/Лосев 4 сентября 1962 года

Robert Frost reading at Pushkin House, Leningrad, 9/4/1962.
Lev Loseff - bottom right corner, profile.
Joseph Brodsky - partially obscured by Frost's right shoulder. 

"Robert Frost to Losev Leningrad Sept 4 62."

That morning Robert Frost met Anna Akhmatova:

http://bit.ly/oTcZuM 

Mink Brook (After Robert Frost) / Норковый ручей (Подражание Фросту):
http://bit.ly/oNK9YC

Frost/Loseff 4 September 1962 • Фрост/Лосев 4 сентября 1962 года

Robert Frost reading at Pushkin House, Leningrad, 9/4/1962.
Lev Loseff - bottom right corner, profile.
Joseph Brodsky - partially obscured by Frost's right shoulder. 

"Robert Frost to Losev Leningrad Sept 4 62."

That morning Robert Frost met Anna Akhmatova:

http://bit.ly/oTcZuM 

Mink Brook (After Robert Frost) / Норковый ручей (Подражание Фросту):
http://bit.ly/oNK9YC

S.D. / С.Д.

S. D.

I’ve seen him emerge from oblivion,
like a miner out of the pithead,
after downing Lord knows how much over
the odds, a champ like Stakhanov.
Shirt singed by the fires of Hades,
and black in the face with horror.

But cleaned up, laundered, and sober,
a pedant he was, a fusspot—
washing dishes in good hot water,
mopping up the last little dust-mote.
The desk in apple-pie order.
Style and syntax clipped and sorted.

Those nitpicking letters, neatly
notated in tiny penpricks.
I didn’t resent his needling.
For he knew that at any instant
he could plunge back down again, gagging,
to dark filth and revolting chaos.

Poor old D! He had to be ready—
here’s what fuelled his rage for order—
he could never forget that maybe
the next time he might not be able
from the pit up to daylight to haul,
but would choke on his own blood in Hell.

4 March 2002

(Translation © G.S. Smith)


С.Д.

Я видал: как шахтер из забоя,
выбирался С.Д. из запоя,
выпив чертову норму стаканов,
как титан пятилетки Стаханов.
Вся прожженная адом рубаха,
и лицо почернело от страха.

Ну а трезвым, отмытым и чистым,
был педантом он, аккуратистом,
мыл горячей водой посуду,
подбирал соринки повсюду.
На столе идеальный порядок.
Стиль опрятен. Синтаксис краток.

Помню ровно-отчетливый бисер
его мелко-придирчивых писем.
Я обид не держал на зануду.
Он ведь знал, что в любую минуту
может вновь полететь, задыхаясь,
в мерзкий мрак, в отвратительный хаос.

Бедный Д.! Он хотел быть готовым,
оттого и порядок, которым
одержим был, имея в виду,
что, возможно, другого раза
нет, не вылезешь нà свет из лаза,
захлебнешься кровью в аду.


4 марта 2002г.