I turned on the TV and saw a house blown up / Включил TB - взрывают домик

I turned on the TV and saw a house blown up.
It fell open like a volume dropped;
flames victimized
its pitiful quires.
Nimble as a pine marten, ranging
over all the pages,
from the table seizing meat,
making mirrors melt.
What distant scene did they reflect?
What grief did they detect?
What kind of life was gobbled by the searing heat—
novel? poem? dictionary? ABC?
What alphabet did the story use—
ours? Knotted Arabic curlicues?
Hebrew? Roman? No way to know
when something’s going up in smoke.

30 April 1996
Eugene

(Translation © G. Smith)


Включил TB - взрывают домик.
Раскрылся сразу он, как томик,
и пламя бедную тетрадь
пошло терзать.
Оно с проворностью куницы
вмиг обежало все страницы,
хватало пищу со стола
и раскаляло зеркала.
Какая даль в них отражалась?
Какое горе обнажалось?
Какую жизнь сожрала гарь —
роман? стихи? словарь? букварь?
Какой был алфавит в рассказе —
наш? узелки арабской вязи?
иврит? латинская печать?
Когда горит, не разобрать.


30 апреля 1996
Eugene

I turned on the TV and saw a house blown up / Включил TB - взрывают домик

I turned on the TV and saw a house blown up.
It fell open like a volume dropped;
flames victimized
its pitiful quires.
Nimble as a pine marten, ranging
over all the pages,
from the table seizing meat,
making mirrors melt.
What distant scene did they reflect?
What grief did they detect?
What kind of life was gobbled by the searing heat—
novel? poem? dictionary? ABC?
What alphabet did the story use—
ours? Knotted Arabic curlicues?
Hebrew? Roman? No way to know
when something’s going up in smoke.

30 April 1996
Eugene

(Translation © G. Smith)


Включил TB - взрывают домик.
Раскрылся сразу он, как томик,
и пламя бедную тетрадь
пошло терзать.
Оно с проворностью куницы
вмиг обежало все страницы,
хватало пищу со стола
и раскаляло зеркала.
Какая даль в них отражалась?
Какое горе обнажалось?
Какую жизнь сожрала гарь —
роман? стихи? словарь? букварь?
Какой был алфавит в рассказе —
наш? узелки арабской вязи?
иврит? латинская печать?
Когда горит, не разобрать.


30 апреля 1996
Eugene

Self-Portrait with Plant / Автопортрет с растением

Self-Portrait with Plant 

I move on now to sketch myself in diadem of dill, 

blackcurrant leaf to serve instead of fig. 

Tough little pickle, me, but still unpicked. 

Over my crown, a putto struts the gopak. 

Next item: unfurled, a scroll showing the enfilades 

where I taught aliens to read between the lines. 

(I didn’t see, fool that I was—of course 

to them the actual lines were totally obscure.) 

I look at my slim pack of days in store. 

How shall we occupy ourselves? We’ll put down roots. 

Has the plant flowered? Has it run to seed? 

Almost unseemly to inspect this colour-weave! 

Let’s put down roots into this ashy foreign soil, 

so they descend through the black sphere below, 

and sprout, 

if not as gluey leaf in the land I once called home, 

then as a scrawny shoot 

poked through cracked asphalt, fag ends, fragments, gobs of goo.

(Translation © G. Smith)

Автопортрет с растением 

Засим я себя нарисую в укропном венце, 

с листочком для крепости черносмородным на нижном конце. 

Я крепкий огурчик. Я даже не сорван пока. 

Амурчик над темечком пляшет еще гопака. 

Вот свиток развернут, на коем начертан чертог, 

где я обучал иноземца читать между строк. 

(И было неведомо мне, дураку, 

что мой иноземец читать не умеет строку.) 

Гляжу на нетолстую пачку оставшихся дней. 

Так чем же займемся? Займемся пусканьем корней. 

Растенье в цветочках? Растенье, ушедшее в плеть? 

На цветоплетенье почти неприлично глядеть! 

Запустим-ка корни в подзол иностранной земли, 

чтоб шар этот черный они бы насквозь проросли, 

чтоб вылезли, 

если не клейким листочком в земле земляков, 

хоть тощим росточком 

средь трещин асфальта, окурков, обрывков, плевков. 

Self-Portrait with Plant / Автопортрет с растением

Self-Portrait with Plant 

I move on now to sketch myself in diadem of dill, 

blackcurrant leaf to serve instead of fig. 

Tough little pickle, me, but still unpicked. 

Over my crown, a putto struts the gopak. 

Next item: unfurled, a scroll showing the enfilades 

where I taught aliens to read between the lines. 

(I didn’t see, fool that I was—of course 

to them the actual lines were totally obscure.) 

I look at my slim pack of days in store. 

How shall we occupy ourselves? We’ll put down roots. 

Has the plant flowered? Has it run to seed? 

Almost unseemly to inspect this colour-weave! 

Let’s put down roots into this ashy foreign soil, 

so they descend through the black sphere below, 

and sprout, 

if not as gluey leaf in the land I once called home, 

then as a scrawny shoot 

poked through cracked asphalt, fag ends, fragments, gobs of goo.

(Translation © G. Smith)

Автопортрет с растением 

Засим я себя нарисую в укропном венце, 

с листочком для крепости черносмородным на нижном конце. 

Я крепкий огурчик. Я даже не сорван пока. 

Амурчик над темечком пляшет еще гопака. 

Вот свиток развернут, на коем начертан чертог, 

где я обучал иноземца читать между строк. 

(И было неведомо мне, дураку, 

что мой иноземец читать не умеет строку.) 

Гляжу на нетолстую пачку оставшихся дней. 

Так чем же займемся? Займемся пусканьем корней. 

Растенье в цветочках? Растенье, ушедшее в плеть? 

На цветоплетенье почти неприлично глядеть! 

Запустим-ка корни в подзол иностранной земли, 

чтоб шар этот черный они бы насквозь проросли, 

чтоб вылезли, 

если не клейким листочком в земле земляков, 

хоть тощим росточком 

средь трещин асфальта, окурков, обрывков, плевков. 

There's a reason for the book's subtitle - "A Literary Life" - not everyone understands

http://quarterlyconversation.com/joseph-brodsky-a-literary-life-by-lev-loseff

There's a reason for the book's subtitle - "A Literary Life" - not everyone understands

http://quarterlyconversation.com/joseph-brodsky-a-literary-life-by-lev-loseff

December, a few years ago.... / Декабрь, несколько лет назад ....

Photo: N. Sharymova / Фото: Н. Шарымова

December, a few years ago.... / Декабрь, несколько лет назад ....

Photo: N. Sharymova / Фото: Н. Шарымова

Torvaianica

Torvaianica photo: TripAdvisor.com

Torvaianica 

It turns out, everything can be repeated.
For me a second birth once came to pass
near one of Rome’s dingy suburban beaches.
The new name now released to me was: Loss.

So then completely free I roamed round Rome, with
no memory, no money, and no shame!
Speaking my native Russian, only rhyming—
and it was sounding good as well. But then,

out from behind those statues with no noses,
those serried ranks of columns, I saw nod
a Jewish profile sporting sparse face fungus,
a hunchbacked, horn-racked spectre of the North.


(Translation © G. Smith)


Torvaianica

Всё в мире оказалось повторимо.
Вторично мне родиться довелось
в невзрачном дачном пригороде Рима,
а имя новое определилось – Лось.

О, как свободно я бродил по Риму
без памяти, без денег, без стыда!
По-русски говорил, но только в рифму
и получалось здорово, когда

мне вдруг кивал из-за безносых статуй,
из-за колонн, бредущих чередой,
горбатый призрак, северный, сохатый,
с еврейским профилем и жидкой бородой.

Torvaianica

Torvaianica photo: TripAdvisor.com

Torvaianica 

It turns out, everything can be repeated.
For me a second birth once came to pass
near one of Rome’s dingy suburban beaches.
The new name now released to me was: Loss.

So then completely free I roamed round Rome, with
no memory, no money, and no shame!
Speaking my native Russian, only rhyming—
and it was sounding good as well. But then,

out from behind those statues with no noses,
those serried ranks of columns, I saw nod
a Jewish profile sporting sparse face fungus,
a hunchbacked, horn-racked spectre of the North.


(Translation © G. Smith)


Torvaianica

Всё в мире оказалось повторимо.
Вторично мне родиться довелось
в невзрачном дачном пригороде Рима,
а имя новое определилось – Лось.

О, как свободно я бродил по Риму
без памяти, без денег, без стыда!
По-русски говорил, но только в рифму
и получалось здорово, когда

мне вдруг кивал из-за безносых статуй,
из-за колонн, бредущих чередой,
горбатый призрак, северный, сохатый,
с еврейским профилем и жидкой бородой.

Imitation / Подражание

Photo: W. Parker Schweizer

Imitation


Tart up death-facing man all you can,
in autumn he stands alone.
His pathetic gong (he served in the ranks)
swings on its orange ribbon.
For its no-camouflage tunic in the woods,
I pity the aspen tree.
This is some alien string I’ve touched,
alien vestment for me.
Imitation, of course! But can you recall,
where it’s from, of whom?
Reflected tree in a deep forest pool:
is that sort of stealing, too?
But reflection must also be imitation,
immersion of boughs into dark.
Just as the naked aspen’s vibration
is imitated by my red heart.
(Translation © G. Smith)


Подражание


Как ты там смертника ни прихорашивай,
осенью он одинок.
Бьется на ленте солдатской оранжевой
жалкий его орденок.
За гимнастерку ее беззащитную
жалко осину в лесу.
Что-то чужую я струнку пощипываю,
что-то чужое несу.
Ах, подражание! Вы не припомните,
это откуда, с кого?
А отражение дерева в омуте –
тоже, считай, воровство?
А отражение есть подражание,
в мрак погруженье ветвей.
Так подражает осине дрожание
красной аорты моей.

Imitation / Подражание

Photo: W. Parker Schweizer

Imitation


Tart up death-facing man all you can,
in autumn he stands alone.
His pathetic gong (he served in the ranks)
swings on its orange ribbon.
For its no-camouflage tunic in the woods,
I pity the aspen tree.
This is some alien string I’ve touched,
alien vestment for me.
Imitation, of course! But can you recall,
where it’s from, of whom?
Reflected tree in a deep forest pool:
is that sort of stealing, too?
But reflection must also be imitation,
immersion of boughs into dark.
Just as the naked aspen’s vibration
is imitated by my red heart.
(Translation © G. Smith)


Подражание


Как ты там смертника ни прихорашивай,
осенью он одинок.
Бьется на ленте солдатской оранжевой
жалкий его орденок.
За гимнастерку ее беззащитную
жалко осину в лесу.
Что-то чужую я струнку пощипываю,
что-то чужое несу.
Ах, подражание! Вы не припомните,
это откуда, с кого?
А отражение дерева в омуте –
тоже, считай, воровство?
А отражение есть подражание,
в мрак погруженье ветвей.
Так подражает осине дрожание
красной аорты моей.

Stanzas / Стансы

Stanzas

The arrangement of the planets
and the dismal look of the coffee grounds
tell us there is no God and
the angels are not omnipotent.

And all other characters,
portents, signs and marks
don’t clarify crap,
only drown everything in obscurity.

All the thoughts in my mind
bob around and are disjointed,
and all my friends’ verses
are uncut and uncouth.

When I scurry about the city,
on business or out strolling,
I catch with my accustomed ear
from every side only the sound “uck”.

Overworked like a truck,
whimpering like an ailing bitch,
the language’s been stripped of grammar,
you can’t tell one sound from the next.

The fool yelling from a mile away,
and the windbag drawing you aside,
they’re all speaking emptiness,
the words flow into a funnel,

which gurgled, then was gone entirely,
already merged into a simple howl.
But a wing is still rustling,
fluttering overhead.

Стансы

Расположение планет
и мрачный вид кофейной гущи
нам говорят, что Бога нет
и ангелы не всемогущи.

И все другие письмена,
приметы, признаки и знаки
не проясняют ни хрена,
а только топят все во мраке.

Все мысли в голове моей
подпрыгивают и бессвязаны,
и все стихи моих друзей
безo'бразны и безобра'зны.

Когда по городу сную,
по делу или так гуляю,
повсюду только гласный У
привычным ухом уловляю.

Натруженный, как грузовик,
скулящий, как больная сука,
лишен грамматики язык,
где звук не отличим от звука.

Дурак, орущий за версту,
болтун, уведший вас в сторонку,
все произносят пустоту,
слова сливаются в воронку,

забулькало, совсем ушло,
уже слилось к снлошному вою.
Но шелестит еще крыло,
летящее над головою.

(Translation © Henry Pickford)

Stanzas / Стансы

Stanzas

The arrangement of the planets
and the dismal look of the coffee grounds
tell us there is no God and
the angels are not omnipotent.

And all other characters,
portents, signs and marks
don’t clarify crap,
only drown everything in obscurity.

All the thoughts in my mind
bob around and are disjointed,
and all my friends’ verses
are uncut and uncouth.

When I scurry about the city,
on business or out strolling,
I catch with my accustomed ear
from every side only the sound “uck”.

Overworked like a truck,
whimpering like an ailing bitch,
the language’s been stripped of grammar,
you can’t tell one sound from the next.

The fool yelling from a mile away,
and the windbag drawing you aside,
they’re all speaking emptiness,
the words flow into a funnel,

which gurgled, then was gone entirely,
already merged into a simple howl.
But a wing is still rustling,
fluttering overhead.

Стансы

Расположение планет
и мрачный вид кофейной гущи
нам говорят, что Бога нет
и ангелы не всемогущи.

И все другие письмена,
приметы, признаки и знаки
не проясняют ни хрена,
а только топят все во мраке.

Все мысли в голове моей
подпрыгивают и бессвязаны,
и все стихи моих друзей
безo'бразны и безобра'зны.

Когда по городу сную,
по делу или так гуляю,
повсюду только гласный У
привычным ухом уловляю.

Натруженный, как грузовик,
скулящий, как больная сука,
лишен грамматики язык,
где звук не отличим от звука.

Дурак, орущий за версту,
болтун, уведший вас в сторонку,
все произносят пустоту,
слова сливаются в воронку,

забулькало, совсем ушло,
уже слилось к снлошному вою.
Но шелестит еще крыло,
летящее над головою.

(Translation © Henry Pickford)

Dove l’aria “si arrosa di tegole” / Где воздух "розоват от черепицы"

Dove l’aria “si arrosa di tegole”,
dove i leoni sono alati e, invece, gli uccelli
sui lastroni della Piazza preferiscono,
come tedeschi o giapponesi, incedere;
dove possono nuotare i gatti, i muri – piangere,
dove il sole, che fatto in tempo a sparger chiazze d’oro
di buon’ora e ha tastato con un gomito
di raggio la laguna, decide che è ora del bagnetto –
là tu sei incagliato, rimasto e disciolto,
stravaccato su una sedia davanti a un caffè, 

hai dato un tiro, sei rimasto immobile, sdoppiato,
sei svolacchiato via come anello di fumo e – chi
ti prende più ormai, ora che sei ovunque –
ora d’un tocco fai tintinnare il servizio da tè
delle chiese, ora trascorri come vento nel giardino,
tu fuoriuscito di sola andata, uomo in impermeabile,
detenuto in fuga che, trovata nell’oltrespecchio
un’uscita, – e che prendano pure i bastoni –
sei svanito a un incrocio di paralleli,
senza lasciare sull’acqua traccia alcuna,
mutandoti in malconcio rimorchiatore, 

in madreperla di nubi sopra un canale torbido,
in odore di caffè la domenica mattina,
dove resurrezione è domani e sempre.

9 maggio 1996, Eugene, Oregon

(translation © Alessandro Niero)

Где воздух "розоват от черепицы",
где львы крылаты, между тем как птицы
предпочитают по брусчатке пьяццы,
как немцы иль японцы, выступать;
где кошки могут плавать, стены плакать,
где солнце, золота с утра наляпать
успев и окунув в лагуну локоть
луча, решает, что пора купать, -
ты там застрял, остался, растворился,
перед кофейней в кресле развалился
и затянулся, замер, раздвоился,
уплыл колечком дыма, и – вообще
поди поймай, когда ты там повсюду –
то звонко тронешь чайную посуду
церквей, то ветром пробежишь по саду,
невозвращенец, человек в плаще,
зека в побеге, выход в зазеркалье
нашел - пускай хватаются за колья, -
исчез на перекрестке параллелей,
не оставляя на воде следа,
там обернулся ты буксиром утлым,
туч перламутром над каналом мутным,
кофейным запахом воскресным утром,
где воскресенье завтра и всегда.

9 мая 1996, Eugene, Oregon