From Vergil / Из Вергилия

Remains of Uusikirkko Church near Terijoki (a.k.a. Zelenogorsk)

From Vergil

… that my verse is pretty poor,

but if I could command the Aeolian mode,

I too could say: ‘And so, away he went,

just like a lawyer who has won his case,

and who then claps his client on the shoulder,

and leaves for his blue-paradise Campagna’

(or else Zelenogorsk, the one that’s green). 

The music of departure sounds so clear

in backwoods quiet when autumn is approaching!

See how this splash of cognac now refracts

a sunset ray falling slantwise across

the tumbler’s base, so as to gild this page

on which the final line is broken off

after a hyphen…

[From Новые сведения о Карле и Кларе, 2006]

(Translation © G.S. Smith 2018)

Из Вергилия

…что стих мой бедноват,

а вот владей я эолийским ладом,

и я бы мог сказать: «Он уходил,

как выигравший дело адвокат, 

когда, похлопав по плечу клиента,

он отбывает в синий рай Кампаньи»

(или зеленый рай Зеленогорска).

Как внятно в захолустной тишине

звучит под осень музыка ухода!

Как преломляет малость коньяка

на дне стакана падающий косо

закатный луч, который золотит

страницу, где последняя строка

оборвана на знаке переноса…

Rain / Дождь

Rain

Soaking wet stretch the embankments,

raindrops, patternless

(monocles at casual dangle)

patter on my chest.

Making waves with circling motion,

mooring posts stand fast—

sort of top hats slick with moisture,

worn a little slant.

And the great lagoon’s a stage set,

bustling all the while,

far-off foam whips up, to make it

neckwear all in white.

You could spit over the eye-span

sailors need to cross.

Watching you is a small island,

fat-cheeked and snub-nosed.

With a gaze defunct and hardened

(damp, dead, and direct)

at the sky stares the wet marble

under which he rests,

ex-up-yours to the tsars’ playhouse,

that poor sybarite—

like unto the lion of Venice,

Diaghilev, in his pit.

Deep blue sea, so melancholy,

and the tombs so black!

In the minor ever droning,

with their white smokestacks,

two each, go the local steamers, 

ploughing up a wave.

Further, though, than the black pine trees

run the lines of rain.

From Тайный советник (Privy Councillor), 1987

(Translation ©2018 G.S. Smith)

Дождь 

Набережные намокли, 

капли как-нибудь,
как небрежные монокли 

падают на грудь. 

То-то волны кольцевидны, 

сваи в них весь день, 

точно мокрые цилиндры, 

малость набекрень.

А большой лагуны сцена 

вечно в мельтешне,
там захлестывает пена 

белое кашне. 

Расстояния матросам
на один плевок. 

Толстощеким и курносым 

смотрит островок. 

Взглядом мертвым и упрямым 

(мокр и мертв, и прям)
смотрит в небо мокрый мрамор, 

под которым там 

бывший кукиш сцене царской, 

бедный сибарит,
аки лев венецианский 

Дягилев зарыт. 

То-то горе — сине море, 

черные гробы!
Но гудят, гудят в миноре 

в белых две трубы 

пароходы местных линий, 

воды бороздя.
И длиннее черных пиний

линии дождя. 

More a No-No / Мура, но...

More a No-No

It’s work of mouth produces glass.

But there’s a limit not to pass.

And if you go beyond it—try—you’ll end up with damn all, alas.

That’s why, using his warmed-up lips

that lengthy tube of his he grips,

puffs out a superheated sphere, which upward swells, then downward dips.

It’s more a no-no, it’s just bling.

The dreadful heat’s also a thing.

And dangerous work it is besides, there’s fewer craftsmen practicing.

A sigh converted into stuff.

The thing gets finished, well enough.

And now it stands there on the shelf—pretty, but comic too, sort of. 

From Тайный советник (Privy Councillor), 1987

(Translation © 2018 G.S. Smith)

Murano is a cluster of seven linked islands in the Venetian lagoon, and for centuries has been the site of the renowned glass industry.

Мура, но...

Стекло — произведенье рта.

Но есть запретная черта.
Переступи ее, попробуй: глядь, и не вышло ни черта.

Поэтому в горячий рот

он трубку длинную берет
и раскаленный шар вздувает, то кверху, то наоборот.

Мура, конечно, мишура.

К тому же страшная жара.
К тому же, вредная работа, и редки стали мастера.

Овеществленный вздох оно.

Но вот оно отделено.
И вот оно стоит на полке — красиво, но слегка смешно.

On the Death of B.F. Semenov / На смерть Б.Ф.Семёнова

B.F. Semyonov (6.22.1910 - 1992), Lev Loseff et al. ca. 1962

On the Death of B.F. Semenov

This jester, this man self-taught,

they’ve parcelled him up in canvas,

with his features, now sharp and taut,

poking out from the floral tributes.

Where’ve you gone? Respond, I insist,

you Petrograd-Israel denizen,

old angel of mine, atheist,

friend, reader, and booster,

who taught me the way 

to parade round the pubs, splurging,

and higher than Mozart assay

the swish, the shuffle, the rustle

of sole against granite’s grain,

of bubbles in thick-glass beerfoam,

of mac and cap against rain,

the Neva against her stepstones,

the heavens that ’45 set 

against vivid victory salvoes —

as you would never have said,

and without you I wouldn’t either.

May the funeral score

rustle over that canvas in shekels,

for what else is there more

in Palestine left to rustle?

From Новые сведения о Карле и Кларе (New Information about Carl and Clara, 1996).

(Translation © 2018 G.S. Smith)

The illustrator and designer Boris Fedorovich Semenov (St Petersburg 1910–Jerusalem 1992) was a revered mentor to Lev Loseff from his earliest years. He served as art director of the children’s magazines Chizh (Siskin) and Ezh (Hedgehog), and also of the journal Neva and the Lenizdat publishing house; he was a colleague and friend of Loseff’s parents from before World War II.

На смерть Б.Ф. Семёнова

Завернули в холсты,

и торчат из цветочной кучки 

заострившиеся черты 

остряка-самоучки. 

Где ты там, отзовись, 

петроградско-израильскии житель, 

старый ангел мой, атеист,
друг, читатель, хвалитель, 

обучивший меня
по пивным козырять, раскошелясь, 

выше звуков Моцáрта ценя,
шорох, шарканье, шелест 

по граниту подошв,
пузырей в толстокружечной пене, 

макинтошей и кепок о дождь, 

невских волн о ступени,

в сорок пятом небес
о цветные салютные залпы, 

как бы ты не сказал 

и как без тебя я не сказал бы.

Пусть кладбищенский счет
в шекелях шелестит по холстине, 

потому что чему же еще

шелестеть в Палестине?

Haven / Пристань

Lev Loseff, 15 June 1937 – 06 May 2009 / Лев Лосев, 15.VI.1937 – 06.V.2009

Haven

‘It’s possible not to believe the soul may be immortal, 

and still to hear the angels sing, the envoys of the Almighty?’

I’m standing on the gangplank and the steamer’s soon departing,

there’s shallow water underneath and sounding reeds on shore,

an unfamiliar riverbank in silence stretched before.

'Now, "I lebieve"—that I can say, and "I beviele"—that too,

so how come there's this other thing I simply cannot do?'

My mouth won’t open though I’ve had two drinks that stirred my blood.

I’m sorry for the friends and luggage left behind on board.

On shore there’s mist, there’s grass and all,

there’s mist, a path, silence withal,

mist and a path that twists away.

Time to march off—along which way?—

I’ve heard the trumpet call.

From Тайный советник (Privy Councillor), 1987

(Translation © 2018 G.S. Smith)

Пристань

«Возможно ли не веровать в бессмертие души,

но все же слушать ангелов, посланников Господних?»

Ждет отправленья пароход, а я стою на сходнях

и подо мной мелка вода и шумны камыши,

и незнакомый бережок передо мной в тиши.

«Ведь я могу сказать «ревю», могу сказать «еврю»,

так почему же я одно никак не говорю?»

Две рюмочки волнуют кровь, но не открыться рту.

Ах, жаль друзей и багажа, что остаются на борту.

На берегу туман, трава,

туман и тишина, тропа,

туман и все-таки тропа свое не прекращает гнуть.

Пора куда-нибудь шагнуть —

уже трубит труба.

The Invisible Ballad / Невидимая баллада

Dimitri Bykov reads 'The Invisible Ballad' by Lev Loseff

Дмитрий Быков читает стихотворение Льва Лосева «Невидимая баллада»

The Invisible Ballad

I

He dropped by the wake for a vodka,

my neighbour, by name Ivanóv,

when I was no more than twenty, 

and the curse of TB took me off.

Draped over my pinewood coffin,

was a cloth with Christ on the cross.

My forehead had putrefaction

and peacefulness branded across. 

The Lutherans all sat together,

without the least whiff of booze,

only wiping away the teardrops

with those coarse handkerchiefs they use—

pharmacist Gerbert Betranych,

bootmaker Karl Iogannych,

baker Gotfrid Stefanych,

and Berta Frantsevna Schulz.

A pair of mamselles, out for pleasure, 

the ones from the ‘Alsace’,

said ‘wie schone, schone Seele!’

softly, with tears in their eyes.

He left behind on his easel

a still life—unfinished, as well,

‘It’s instead of his rent for Berta,

who’s a landlady straight from hell,

it’s gorgeous, but you can’t eat it —

some sausage, what’s left of a roll.

Oh, such an unfortunate youngling,

he’s famished and shoeless, poor soul!

Oh, it’s coming apart, the fabric

of the notebooks with poems he would write.

The final remark there is frightening—

“The rest when I’ve had a bite”.’

II

That cloth with the crucified Saviour

covers my box made of pine.

And gripped by putrifaction

the late lamented opines:

‘That poor Ivanóv, lay off him,

just pour him a shot of schnapps.

One who’s left this world behind him

has no need (and there’s no perhaps!),

Mr Pharmacist, for your potions,

for your boots, Mr Cobbler, no call,

and the charms of those young ladies

are no temptation at all!

Mr Baker, what are your bread rolls

to souls who from flesh are made free?

On one of the Petersburg islands

my corpse has rotted away.

I once was a tailor’s apprentice,

dreaming dreams in the empyrean blue

(that poor Ivanóv, lay off him,

just pour him a shot or two!),

for after the decomposition

of all that was flesh and blood,

i.e. the demise of the body

what’s left for the soul to do?

No lips, so how to start singing?

What tailoring if no hands?

But my soul with its new-found freedom

has gone back to what it once had:

against a sky the same colour

as that of a pencil lead,

my soul traces something invisible—

this something that you just read.

From Как я сказал (As I Said), 2005

(Translation © 2018 G.S. Smith)

Невидимая баллада

I 

Хлебнуть на поминках водки 

зашел Иванов, сосед,

когда я от злой чахотки 

скончался в двадцать лет.

Тканью с Христом распятым 

накрыт сосновый гроб. 

Покоем и распадом

мой опечатан лоб. 

Сидели рядком лютеране, 

и даже не пахло вином, 

лишь слезы они утирали 

суровым полотном, 

аптекарь Герберт Бертраныч, 

сапожник Карл Иоганныч, 

пекарь Готфрид Стефаныч, 

Берта Францевна Шульц.

Гулящие две мамзели

из заведения «Эльзас»,

«Wie schone, schone Seele!» — 

шептали, прослезясь.

оставил на мольберте 

неоконченный натюрморт: 

«Он вместо квартплаты Берте, 

хозяйке злой, как черт, 

прекрасен, а в рот не сунешь 

булки ломóть с колбасой.

Ах, бедный, бедный юнош, 

голодный и босой! 

Ах, кружева развязались 

в тетрадях его поэм. 

Ужасна последняя запись: 

окончу, когда поем». 

II 

Спасителем распятым 

сосновый гроб накрыт. 

Охваченный распадом, 

покойник говорит: 

«Не мучайте Иванова, 

налейте шнапса ему. 

А жителю мира иного 

не нужно, ни к чему,

аптекарь, ваших зелий, 

сапожник, ваших штиблет, 

и прелести мамзелей

уж не прельщают, нет!

Пекарь, к чему ваши булки 

душам, свободным от тел? 

На острове в Петербурге 

остов мой истлел. 

Я был ученик портного, 

мечтой в эмпиреях паря 

(не мучайте Иванова, 

налейте стопаря!), 

а после того, как истлела 

вся бывшая плоть уже,

т. е. после распада тела 

что делать-то душе? 

Без губ чего вы споете?

Без рук какое шитье?»

А все ж душа на свободе 

снова взялась за свое — 

в небе того же цвета, 

что грифель карандаша, 

невидимое вот это

выводит душа.

Written high up, just under the roof... / Под стрехою на самом верху...

Photo: Lev Loseff, 1965

Written high up, just under the roof,

it says, incomprehensibly, XY.

The man who inscribed this device

made so bold as to threaten the skies.

Like an enemy fort smashing down

the old shrine of our gods outworn.

From the skies, for forgotten folk, 

a second Prometheus, he took

not fire but a pale blue light —

the TV in their huts at night.

Pain and peril don’t scare him at all.

Liver pecked at by alcohol,

he still strikes the eagle pose,

takes a swig from his bottle’s nose,

then brings up his ladder again,

so’s to finish writing his sign.

Well versed how we Russians spell,  

he’ll position that bold little curl

on the И that comes after the ХУ,

and complete what he’s laboured to do.

Russian frost cannot touch him, nor

can sclerosis, cirrhosis, no more

than depression, infarct, or insult,

he’ll continue the phallic cult,

being made flesh in that word Tartars lent

with a piglet’s tail on its rear end.

From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985

(Translation © 2018 G.S. Smith)

The word on the wall in the first line is made up of the first two letters of the most common Russian obscenity, which sounds something like the old-fashioned American ‘Hooey’; its primary meaning is ‘cock’, but it is used in an extremely wide variety of ways. The third and final letter of the word, with its ‘curl’, mentioned later on in the poem, is Й. The word is of Common Slavonic rather than Tartar origin. The equivalent graffito in English would be a phallic symbol, or the F-word.

Под стрехою на самом верху 

непонятно написано ХУ.
Тот, кто этот девиз написал,
тот дерзнул угрожать небесам. 

Сокрушил, словно крепость врагов, 

ветхий храм наших дряхлых богов. 

У небес для забытых людей 

он исхитил, второй Прометей, 

не огонь, голубой огонек — 

телевизоры в избах зажег.
Он презрел и опасность и боль. 

Его печень клюет алкоголь, 

принимающий облик орла, 

но упрямо он пьет из горла,
к дому лестницу тащит опять, 

чтобы надпись свою дописать. 

Нашей грамоты крепкий знаток, 

он поставит лихой завиток
над союзною буквою И,
завершая усилья свои.
Не берет его русский мороз,
не берет ни склероз, ни цирроз, 

ни тоска, ни инфаркт, ни инсульт, 

он продолжит фаллический культ,

воплотится в татарском словце

с поросячьим хвостом на конце.

Song / Песня

Lev Loseff, ca. 1962, Sakhalin Island / Лев Лосев, 1962, Сахалин 

Song

I’ll chop some firewood in the grove,

take a little timeout.

If they’ve got no-one to love,

folk love God Almighty.

Fuss and bother, what’s it for, 

hoping and not hoping.

Creaking snow. This glittering fir.

Now I can’t face chopping. 

Not something I’d care to do,

cause this tree to perish;

round the sky like wind to blow —

there’s a job I’d cherish.

Blithely stirring up a rumpus,

shaking all the branches. 

Who’s that sitting on a stump?

I sits. Fed up, I is.

From Чудесный десант (The Miraculous Raid), 1985

(Translation © 2018 G.S. Smith)

Песня

В лес пойду дрова рубить, 

развлекусь немного.
Если некого любить,
люди любят Бога. 

Ах, какая канитель — 

любится, не любится.
Снег скрипит. Сверкает ель 

Что-то мне не рубится. 

Это дерево губить

что-то неохота,
ветром по небу трубить — 

вот по мне работа.

Он гудит себе гудит, 

веточки качает.
На пенечке кто сидит?

Я сидит, скучает.